ФИНАЛ Я — Хинрик из Химмелингов, сын мести и посвященный начертатель. Я прошёл испытания богов и познал рунное колдовство, обрел брата и отправился на Эглинойр, но слишком дорого заплатил за победу. Теперь войско моего брата должно разделиться, чтобы помочь моему вчерашнему врагу Гутфриту, и никто из нас не знает, к чему это приведет...
Заунывное пение эглинских монахов вгоняло меня в тоску. Это они называли прославлением богов! Точнее, одного, этого вечно печального непостижимого Воскресающего, что учил смирению, нищете и бесполезному самопожертвованию.
— Какая же все-таки дурацкая вера, — озвучил мои мысли Фраги и скривился. Хускарл так же, как и я, ненавидел воскресные полуденные молитвы — они тянулись вдвое дольше обычного. — Что толку богу от их нудного пения? Они словно не восславляют его, а оплакивают.
— Именно так, — отозвался я. — Они скорбят по нему. Вся их жизнь посвящена подготовке к смерти и тому, что будет после. Эти люди верят, что однажды, в очень далеком будущем, воскреснут, как и их бог, и соединятся с ним. Но для этого им нужно соблюдать множество ограничений и запретов, вести праведную жизнь и соблюдать законы, что написаны в их великой книге.
— Айе. Вместо того, чтобы бороться сейчас, в единственной жизни, зарабатывать себе имя и славу, они... ноют, — выплюнул Фраги. — Ведут себя как скот на убой. Никакой чести.
— Не всем быть воинами, — ответил его брат, медноволосый Флогг. — Кому-то надо и землю вспахивать. Нам же лучше. Пусть верят во что хотят, пока это нам не угрожает.
Фраги что-то проворчал себе под нос и накинул на голову капюшон. Я поморщился под весенним ветром и плотнее запахнул плащ. Снег едва сошел, солнце светило, но толком еще не грело. Птицы обгладывали остатки высохшей рябины на голых деревьях. Почки только-только начали набухать.
Мы стояли на площади перед храмом, что находился в селе близ Омрика. Главный городской храм не без моей помощи разрушился при захвате города, и эглинские церковники считали его оскверненным. Поэтому службы перенесли сюда.
Наконец, гимны закончилось, монахи умолкли, и я смог вздохнуть с облегчением. Все, сейчас заберем девчонку с монахами — и домой. Беора, конечно, опять станет сопротивляться и демонстрировать крутой нрав, ну а мне-то что. Она пленница, пусть и почетная. В конце концов, мы со Скегги и так дозволяли ей больше положенного.
Двери низкого каменного храма распахнулись, и на полуденное солнце высыпали жители уцелевших окрестных деревень. Меня обдало облаком фимиама, и я закашлялся. Проклятые заморские благовония. Не знаю, что священного было в этих смолах, у меня от них только голова болела.
— Принцесса Беора, храни вас бог! — сладким голоском причитала какая-то дородная крестьянка, кланяясь нашей узнице в ноги.
Приставленный к ней телохранителем хускарл мягко, но настойчиво отстранил крестьянку и поднял на меня глаза, словно спрашивая разрешения. Я кивнул. Пусть народ немного пообщается с девчонкой: эглины успокоятся, увидев принцессу в добром здравии.
А Беора тратила остатки своего содержания на милостыню. Я бы еще мог закрыть на это глаза, но Скегги внезапно оказался тем еще скрягой и велел пленным монахам записывать каждую монету, которую разбазаривала Беора, находясь в плену. На эту сумму предполагалось увеличить выкуп.
Впрочем, Скегги я мог понять: все пошло не по плану после визита Гутфрита. Нам требовалось больше людей, больше кораблей, если мы хотели воевать с его отцом и сохранить за собой Свергло. Тем более что поход намечался в самое ближайшее время, как только пройдут зимние шторма.
— Ваше высочество, нам пора! — окликнул я пленницу.
Девушка обернулась, и я невольно задержал на ней взгляд. Редкий случай, когда молва не приукрасила, а, наоборот, изобразила принцессу тусклыми красками. Беора была хороша. Длинные каштановые волнистые волосы, убранные под покрывало, расшитое золотыми нитями платье на тонком стане, пронзительные умные глаза...
И единственный ее недостатком было то, что она прекрасно осознавала свою красоту и научилась пользоваться ею как оружием.
Спокойно, Хинрик. Смотри да не заглядывался. Она принадлежит не тебе.
Золотая девица. Во всех отношениях. Будь она моего племени, можно было бы попробовать. Но... Слишком много условий.
И пес бы с ним, с законным мужем. Выследить и убить — может, не сейчас, а позже. Но на Беору положил глаз сам Скегги, и, будем честны, он первым намекнул на намерения сделать ее своей женой. Долго разговаривал со мной, спрашивал совета — как у брата и начертателя. Даже просил раскинуть руны, да только до гадания так и не дошло — отвлекли.
Что я должен был ему ответить? По всему выходило, что за Беору следовало держаться. Родство кровное, но далекое. Троюродным братьям и сестрам по нашим, да и эглинским обычаям жениться разрешали. И такой брак приближал Скегги к узакониванию своего положения в Свергло. Оставалось только избавиться от олдермена Эдельхуна из Ково, чтобы новый союз считался законным в глазах эглинов.
По нашим обычаям, если ты не смог уберечь собственную жену, то и она впредь могла считать себя свободной. Исключения, конечно, были: например, моя сестрица Сванхильд. Вряд ли она решит уйти от Гутфрита, если ее освободят из плена. Но здесь, на Эглинойре, порядки были иные. Здесь брак разрушала только смерть.
