― Тут вот какое дело, Павел Андреич…
Он всё не решался сказать, а меня это страшно нервировало.
― Да скажите уже, Константин! Ходите вокруг да около. ― рявкнул я, теряя остатки терпения.
― Дело в том, что императорский двор отозвал свой заказ. ― он выдержал ещё одну долгую паузу. ― Без объяснения причин.
― Это плохо. ― я на секунду задумался. ― А пошив для театра на Бронной? У них пожар был, весь реквизит сгорел. Помните? Делается?
― Ох, Павел Андреич…
― Клянусь своим титулом, ещё раз я услышу оханье, и я лишу вас должности! ― воскликнул я.
Папироса в моей руке внезапно вспыхнула и разлетелась снопом искр. Я от неожиданности дёрнул рукой, отбросил её в сторону и спешно начал тушить ногой.
Надавив на пятку, я поморщился от боли. Утренний укус осы давал о себе знать.
― Боже милостивый, ваше Сиятельство, Павел Андреевич, вы в порядке? ― захлопотал Константин.
― В полном порядке! ― недовольно произнёс я. ― Этот день поистине проклят. Другого объяснения у меня нет.
― Может в отпуск?
― Окститесь, Константин! Какой отпуск? Да и бывают ли отпуска у графа? ― я всплеснул руками. ― Вернёмся к нашей беседе. Что с заказом для театра?
― Отменили его. Отменили. У нас вообще дела плохи. Десяток исков на нас поданы в окружной суд, ещё два лежат в судебной палате. Очень плохи дела.
― Будьте добры, Константин, ещё папиросу, ― сердце у меня колотилось, как бешеное, ― иначе я сойду с ума. Судебная палата? Меня пытаются сделать врагом государства? Ну просто восхитительно.
Он вновь открыл портсигар, и я закурил.
― Не переживайте, Павел Андреевич.
Я выдохнул. Проблемы набирались, словно снежный ком и нужно было решать всё в срочном порядке.
― Отправьте все копии бумаг ко мне в имение на Бульварном. ― распорядился я. ― Какие сроки давности?
― Боюсь, что действовать надо незамедлительно, ― тихо произнёс Бенуа, ― В нашем распоряжении три дня, не более.
Я задумался. Пока думал, затянулся папиросой так сильно, что аж закашлялся.
― Всё решим, ― произнёс я, ― Какие заказы ещё остались?
― Местечковые, Павел Андреевич, местечковые.
― Какие⁈
― Пошив для купцов Елисеевых, пошив для графа Победова, ― он выдержал паузу, ― Да и всё.
― Работайте, ― сказал я и бросил затушенную папиросу в мусорное ведро, ― А со своей стороны я всё решу, можете не сомневаться.
― Только на вас вся надежда, Павел Андреевич, ― взволнованно сказал Бенуа. ― дай бог, чтобы всё разрешилось. К вам прислать нашего правоведа?
― Нет необходимости, пусть выполняет свою работу на месте.
Я сказал, что всё решу. Но как именно решать, пока не знал. Единственная зацепка, что крутилась в моей голове ― это вокзал в шесть вечера и разговор с Лесьяной.
Когда я глянул краем глаза исковые заявления, среди них красной нитью тянулась фамилия Романов. Конечно, он напрямую не принимал в этом участия. Но косвенно ― однозначно.
Подозревал я и Беклемишева. Он вполне мог распорядиться так, чтобы имущество Евграфовых постепенно было выкуплено за бесценок. Зачем ему оно было нужно ― другой вопрос.
Но все нити вели на вокзал в шесть вечера. Я мог переговорить с Лесьяной, а она бы уговорила отца перестать вставлять мне палки в колёса.
Впрочем, никаких гарантий этот разговор всё равно не давал.
Я вновь вспомнил о том, как она поступила со мной.
Её письмо, её подарок и вообще постановление перед фактом ― уязвляли мою гордость.
Уезд навсегда из Москвы? Хуже только, если б она пришла с любовником ко мне на порог и сказала, что мы больше не пара.
Если отбросить эмоции и всё, что сегодня произошло, то я обязан ехать на вокзал.
Во-первых, Лесьяна пообещала со мной попрощаться так, как ещё ни с кем и никогда не прощалась.
Означало это только одно ― страстную физическую близость. И я буду лукавить, если скажу, что не желал этого.
На графиню у меня были самые смелые и серьёзные планы. Поэтому походы к иным барышням я себе в последнее время не позволял.
Хотя желающих было хоть отбавляй. Утреннее письмо тому подтверждение.
Но я хотел именно Романову.
Во-вторых, она могла отвести своего отца, а возможно и Беклемишева вместе с ним от моей мануфактуры. Сейчас, когда я нахожусь в бездонной долговой яме, это было бы очень кстати.
На другой чаше весов таинственное письмо и моя уязвлённая гордость.
По всем законам здравого смысла я должен был бы проигнорировать приглашение на Сретенский. Но я вновь и вновь возвращался мысленно к этой идее.
Даже животные, хищнические, физические позывы овладеть Романовой почему-то не могли перекрыть моё любопытство.
― Ген, отец рассказывал ещё что-то про Сретенский бульвар и это письмо? ― спросил я у шофёра.
― О, да, ― улыбнулся шофёр. ― нет, нет, да раз в месяц обмолвится.
― Что говорил?
― Только одно и повторял: «Если бы я, Ген, в тот день решил поехать к Воронцовой вместо Сретенского, то, помяни моё слово, на тебя бы сейчас работал».
Я нахмурился.
― Что он имел ввиду? ― решил уточнить я.
― Он имел ввиду, Павел Андреевич, что ремонтировал бы мобиль по моей указке. Понимаете? В автопарке бы работал чернорабочим. Род Евграфовых бы там и закончился. И вы бы всё потеряли.
Он сделал паузу.
