— Ну что ты, что ты, маленькая… Уже всё. Бояться не надо, всё хорошо. Там ведь наши тётка Лебедь с Удачником. Они знаешь, какие? Любую дрянь враз на копья — и в кулёк…
Остаток ночи вызвался покараулить Добрыня. Когда все, наконец, успокоились и улеглись, он потихоньку подсел к очагу, засветил лучину. При её зыбком свете он достал из поясного кошеля два простых маленьких камешка, чуть погрел их в руке, а потом один из них опустил в горячую золу очага, а другой отнёс к двери и кинул в изрядно расширенную нежитем щель над притолокой. И шепнул едва слышно: "Откройся, дорога, отныне и до веку. Так тому быть."
Наутро первой из избы вышла Торвин. Позёвывая и почёсываясь, она постояла немного на пороге, поглазела по сторонам, а потом вдруг ахнула, хлопнула себя ладонью по лбу и умчалась к возку, туда, где на оглобле висело её седло. Вскоре, расстелив на коленях карту, она уже со смехом объясняла дядьке Зую: "Ты глянь, ну мы и гуси перелётные! А ты тоже хорош: я, да на Мари! Видишь вон там, внизу, ручей? Как мы его вчера не заметили? Это Кривражка. Пойдем вниз по течению — и ещё до полудня вылезем на Торговую тропу чуть ниже Коштырей."
Примечания:
*Хивэ-миэс — добрый человек. Передразнивая Добрыню, Торвин таким образом переводит его имя на свой родной язык.
**се риитаа — хватит
***Чистый огонь — добытый трением или принесённый молнией.
****Вток — металлическая часть, защищающая пятку копья.
*****Льняное полотно считается мощным оберегом от любой враждебной людям магии. Для нечистой силы оно непроницаемо.
Пробираться по бездорожью не просто, даже если знаешь, куда идти. Там, где пеший ящернётся разок да и пролезет, конному требуется свободная от бурелома стёжка. Возку же нужна какая-никакая, но тропа, и прокладывать её — тот ещё труд. Русло Кривражки по берегам густо обросло молодым ивняком. Торвин, Нарок, Зуй и Добрыня по очереди становились в голове обоза, чистили путь, и всё же дело шло медленно, слишком медленно. Око перевалило зенит, но никаких намёков на приближение Торговой тропы не появлялось. Наконец, выбрав место поровнее, Торвин скомандовала привал, а сама собралась на разведку. Перед тем, как уйти, она подошла к Нароку и тихо сказала ему: "Поглядывай. Мы не одни." И, заметив, как её напарник нервно покосился в сторону возка, снисходительно добавила: "Не такое. Обычный человек. И тащится он за нами уже давно." После Торвин ушла, а Нарок остался за старшего, то есть торчать вооружённым посреди лагеря и сторожить кусты в то время, как остальные заняты всякими нужными и полезными делами. Например, приготовлением обеда.
Тёткиёлкины пироги закончились ещё вчера, а остатки зубаточьего мяса подобрались утром, так что на обед было хлёбово. Нарок заглянул в бурлящий над костром котелок — и вздохнул украдкой. Опять речная вода с луком, корешками рогоза и конечно, репой, давно ему опротивевшей, но неизбежной основой любой тормальской еды. И горсточка чёрной муки для нажористости. Эх…
— Не любишь, — грустно и ласково сказала Омела, помешивая в котелке длинной ложкой.
— Ты о чём? — встревожился Нарок.
— Репу не любишь, я же вижу. А что любишь?
Нарок впервые за долгое время всерьёз задумался о том, что он вообще в жизни любит, и вдруг представил себе родную хату, матушку у печи, сестрёнку, склонившуюся над пяльцами. Вспомнил, как бегал с братьями на рыбалку, гонял с друзьями коней в ночное. Как всей семьёй с песнями и прибаутками рубили капусту на заквас, как радовал в хлябь запах яблок в кладовой и аромат капустных щей… В хороший круг их забеливали сметаной, не мукой. Увидев, что он здорово пригорюнился, Омела поспешила спросить:
— Что у тебя дома, в Загриде, едят? По простому, на каждый день?
— Кашу. Или картошечку в печи томят. С молоком. А если нету, то с куриным яйцом.
— Что за картошка?
— Трава такая, у которой корни съедобные, клубеньком. Но понежнее репы, и клубней сразу штук пять у одного куста.
— Земляная груша*, что ли?
— Лучше. У картошки и клубень вкуснее, и ботвы меньше.
— А ещё что?
— Ещё хлеб. Только не такой как у вас, а пышный, с хрустящими корочками. В лесу почему-то даже хлеб не как дома: плотный и репой отдаёт.
— И не мудрено, ведь пареную репу в тесто кладут.
— И тётка Ёлка тоже? — ужаснулся Нарок, — А мне её пироги так понравились!
— Нет, что ты. Тётка Ёлка для нас пекла по-поморийски: с чистой мукой, без опары, да на простокваше. Но у кого ж столько коз и зерна, чтоб эдак-то каждый день? Вы, загридинцы, верно, все богатые…
— Богаты, — вздохнул Нарок, — До подати уплаты.
— Как это? Что такое подати?
— Деньги за пользование землёй, — и, перехватив непонимающий взгляд Омелы, Нарок пустился объяснять, — Земля-то ведь князева.
— Нет, что ты, земля этлова, — возразила Омела.