Они уже стояли друг против друга, как два тетерева на весеннем току, готовые к бою. Но тут, грохоча железными суставами и нещадно дымя, подполз трактор.
Жултайка выключил скорость, сбавил обороты и победно оглянулся на иссиня-черные борозды бывшей гари.
– Баста! – он соскочил с открылка и подошел к ребятам. – А грозы, однако, не миновать. Удирать надо. Подпиши-ка, Михалко, наряд, – протянул леснику замызганную бумажку и с сознанием исполненного долга закурил. – Ну, как я вам борозды нарезал?
– Как на уроке чистописания, – похвалила Аленка. – Только у меня от твоего громыхала голова кругом идет.
– Э! Шайтан, а не трактор. Зато у вас компания: ни драк, ни ругани и начальства никакого. Одно удовольствие с вами работать. Ты бы, Михалко, почаще на меня заявочку в МТС направлял.
– В Нечаевку сейчас? – подписывая наряд, спросил Мишка.
– Куда же еще? Масло заменить надо, клапана мало-мало регулировать. А то мой иноходец что-то перегреваться стал.
– Егорка, вы тут присыпьте последнюю борозду и бегом в лесничество. До грозы успеете. А я с Жултайкой в деревню наведаюсь. Дела есть.
– Миша, ты к вечеру-то вернешься? – забеспокоилась Аленка.
– Обязательно вернусь, куда мне еще деваться. Не за браконьером бегу. Браконьеры теперь повывелись.
– Тогда не забудь, что у нас соль кончилась. И учебники захвати. Уроки здесь приготовим.
– Ладно…
Не сказал Мишка, какие там у него срочные дела в Нечаевке. Да и не было их, этих срочных дел. Ему хотелось повидать почтальонку Анисью Князеву. Может, запамятовала она, может, лежит у нее в сумке маленький треугольник солдатского письма с фронта. Не может же так долго молчать отец, должен ведь откликнуться. Почему-то именно сегодня Мишка особо надеялся на встречу с Князевой Анисьей.
Трактор загудел еще шибче и укатил, а Егорка с Аленкой принялись засыпать последнюю борозду.
Раскололось небо. Огромная, похожая на горящее дерево, жилистая молния полоснула над лесом. И следом, за тягучей вспышкой заплясали упругие раскаты грома.
На поскотине за Нечаевкой слепящей свечой вспыхнула мельница-ветрянка. Сухой, как порох, столетний сруб пылал неподступно, наперекор хлесткому, косому дождю.
Неподалеку от пожарища собрались почти все нечаевские. Ребятишки, женщины и старики стояли под дождем, не в силах спасти свою «кормилицу».
Подкатили на «Фордзоне» Жултай Хватков и Мишка Разгонов.
– Чего рты пораззявили? Там ведь зерно, поди, аль мука… – соскочил с трактора Жултайка, побежал к мельнице, но его схватила Анисья и оттеснила к трактору.
– Ну куда ты, дуралей? Сгоришь ведь как муха. Молнию не погасишь…
– Молнию? – Жултайка в отчаянной беспомощности стукнул кулаком по колесу трактора, скривился от боли, крикнул: – Это ж беда, мужики! Чего делать-то будем?
– Пришла беда – отворяй ворота… – Сыромятин стащил с головы помятый картуз и буркнул в мокрую бороду: – Туды его в три погибели мать…
И непонятно было, кого он ругает.
Сыромятиха, мелко крестя свой птичий нос, запричитала скрипучим голосом:
– К лиху. К великому лиху это, бабоньки. Помните, в двадцать первом году от молнии загорелся ветряк купца Замиралова? В тот же день и коммунариков наших в церкви пожгли.
Яков Макарович, может быть первый раз в своей жизни, замахнулся на старуху.
– Молчи, дура!
Микентий Бесфамильный отер с лица не то дождь, не то слезы, потоптался в нерешительности и выступил перед земляками с длинной, по его разумению, речью.
– Езди теперича с помолом семь верст киселя хлебать. А коль с просьбой-то и не захочешь, а поклонишься…
– Одна беда не приходит, – вздохнула Анисья, словно предчувствуя или предсказывая новое горе.
Расходились молча. На бугре догорала ветрянка. Остались только ребятишки, взбудораженные стихией огня. Они теснились вокруг Жултайки, которому некуда было спешить – дома его никто не ждал.
«Горе к горю – легче вынести. А если оно не у тебя одного, то и в петлю не полезешь, людей постыдишься, – рассудила почтальонка Анисья Князева в день пожара и решила: – Сегодня отдам…» Ей давно уже не давала покоя маленькая казенная бумажка, адресованная Катерине Разгоновой. «Да, сегодня…» – взяла Анисья свою черную дерматиновую сумку и пошла на почту. А там ей вручили еще шесть похоронок.
Анисья обмерла, когда на одной из бумажек увидела свою собственную фамилию. Заплясали в глазах скупые и холодные строчки: «…гвардии… кавалер орденов Славы… Князев Виктор Тимофеевич…»
Выскочила без памяти на крыльцо, а перед ней – бабы. Они стояли среди улицы под дождем, безмолвные, похожие одна на другую, и у всех в глазах один и тот же вопрос: «Кто?»
… Еще не унялся грозовой ливень, еще не все опомнились от пожара, а над Нечаевкой одной общей болью взметнулся многоголосый бабий вой.
От почты к осиротевшей вдруг избушке бежала Анисья. Сорвав с головы платок, она истошно кричала:
– Не хочу! Не хочу жить, бабоньки! Убейте меня, убейте!
Ее поймали две женщины, пытались успокоить, а она вырывалась и все приговаривала, захлебываясь слезами:
– Витенька… Да как же это? Витенька-а… Что же ты наделал, буйная твоя головушка… Витенька…
