— Когда я делал высадку в Булони, повлекшей мое Гамское заточение, у меня было всего двенадцать человек… Сейчас по одному Менскому департаменту за меня голосовали сто двенадцать тысяч человек, не считая здесь сидящих.
Новая вспышка аплодисментов одобрила эту эффективную концовку совещания.
Эдмон не сразу сообщил месье Жану, что человек, сбежавший от них из кафе «Режанс» был как раз тот, кому предназначалась когда-то страшная московская пощечина.
Услышав это, месье Жан едва не заплакал.
— Черт вас возьми! — закричал он на Эдмона. — Почему вы тотчас же мне об этом не сказали. Я догнал бы его на авеню, я схватил бы его, свернул бы ему шею!
Эдмон, напротив, добродушно улыбался.
— Вот как раз этой-то опасности мне и не хотелось вас подвергнуть, милый месье Жан. Парижская полиция могла не войти во все оттенки ваших переживаний, вы могли попасть сперва в участок, а потом и в Сюртэ… А при неблагоприятном обороте дела угодить даже и еще дальше, в еще более «привилегированное» заведение.
— Вздор! Посольство не дало бы в обиду одного из богатейших орловских помещиков, представителя одного из древнейших российских родов!
Теперь уже и Гайде улыбнулась.
— Что я слышу? А ваш демократизм, месье Жан, куда он делся?
Пришлось теперь смущенно оправдываться месье Жану:
— Что ж, прав был Гораций, когда говорил, что в других людях пороки заметнее, чем в себе…
Эдмон успокоительно потрепал его по руке:
— Троим людям я обещал, что Жорж-Шарль Дантес сохранит свою шею в неприкосновенности: это Гайде, вдове Пушкина и ближайшему его другу-поэту Жуковскому.
Сверх ожидания не пришлось долго разыскивать Жоржа-Шарля. Он на этот раз уже без приглашений сам появился в один из ближайших дней в апартаментах графа Монте-Кристо.
Свидание сразу же началось в присутствии Гайде, которая хотела этого, страшась, как бы накал разговора не породил какую-нибудь беду.
Но опять-таки, паче всего ожидания Жорж-Шарль держался почти униженно, во всяком случае, с такой скромностью, которая даже вызывала сомнения или подозрения, — не просто ли это искусная игра, вызываемая обстоятельствами, Эдмону и Гайде еще не известными?
Повествование его было горестным.
— Ваше предостережение, граф, не оказалось пустым, напрасным… — признался он прежде всего. — Если вы предвидели для меня годы мучений, предвидение ваше вполне подтвердилось. Да, редкую ночь на протяжении нескольких лет я не скрипел зубами от злости и бешенства, что не согласился на договор с вами… Пусть этот Договор ущемлял и мою свободу и чувство достоинства, но он обеспечивал мне главное — отсутствие самого страшного для человека — чувство беспомощности! Вскоре после встречи с вами у меня увеличилось семейство, родился сын, о котором мечтали и я, и моя жена, бывшая свояченица Пушкина, его бель-сер… Сразу же я вспомнил о вашей готовности и желании быть полезным этому пусть и дальнему, но все же родичу чтимого вами российского поэта и вместе с тем, возможно, и вашему собственному родичу… Если точна ваша версия о родстве марсельских и эльзасских Дантесов… А барон де Геккерен в самом деле погрузился в финансовые операции большого размаха, и ему было уже не очень до меня, как вы тоже правильно предсказали…
Он даже потупил глаза в знак пристыженности своей или почтения к зоркости дальновидного Эдмона.
Свой цилиндр он совершенно в стиле бедного родственника держал на коленях и вовлекал его края в действие, когда в этом ощущалась надобность психологического свойства — в секунды раздумья и смущения.
Он продолжал:
— Стесненность в средствах, которой так легко было избегнуть, приняв ваши благородные в общем-то условия, угнетающе действовали не только на меня, но и на мою жену Екатерину… Я скрыл еще от нее, к счастью, полное содержание вашего тогдашнего договора: он был известен ей лишь в самых общих чертах, в чертах преимущественно негативных: «запрещается то-то, отменяется то-то…» Но она женским чутьем догадывалась, что, ставя ряд каких-то запретов, вы, граф, человек колоссального богатства, не могли не компенсировать меня как-то и чем-то за все это… Она смутно догадывалась, что я наглупил! Вскоре после рождения сына она умерла, мучительно тревожась о судьбе его и остальных наших детях, общим числом четырех… Мог ли я растить и воспитывать их без чьей-либо помощи, без крупных или хотя бы значительных средств? Терзания мои все возрастали…
Эдмон подозревал, что это — старательно подготовленная и искусно разыгранная мелодраматическая сцена. И вместе с тем, что-то новое угадывалось в этом человеке, то, чего не было в нем, судя по прежним рассказам и оценкам, касающимся его персоны.
Но что именно? Может быть потеря жены, вдовство с четырьмя маленькими детьми все же произвели некий существенный перелом в этой легкомысленной, авантюристической натуре, сделали то, возможность чего допускали когда-то он и Гайде: возможность некоего перерождения, озарения, того, что по-гречески называется «катарзис».
