Вскоре появился прапорщик Цыпочкин — с белой улыбкой и мягким, черным блеском яловых сапог. Проверил, как наточены ножи. Провел носовым платком по внутренним стенкам котлов и алюминиевых тарелок. Посчитал количество кусочков сливочного масла, плававших в холодной воде бака.
— А это что такое? — тихо спросил он, кивнув на книги в углу пустующего стола.
— Классика, — процедил сквозь зубы Гараев.
— Классика? — удивился Цыпочкин.
Прапорщик был изумлен. Он показывал всем своим видом, что изумлен безгранично.
— Классика — это что такое?
— Классическая русская литература, — ответил Гараев, подозревая, что старшина припадочный. — Ее еще в школе изучают…
— У нас другая школа, ты это еще не понял, урод? — заорал Цыпочкин, сбрасывая книги на пол.
Прапорщик топтал книги яловыми сапогами и продолжал орать, переходя на рычание. Григорий молча смотрел, как бесновался старшина роты. К концу второго года он уже ко всему привык и надеялся только на время.
Каждая поварская смена, начинавшаяся в восемь утра, длилась двенадцать часов. Гараев принял пост у Елены Александровны, которая уже приготовила мясо для обеда — его сваренные куски лежали в отдельном бачке. На первое у роты — щи, хоть хрен полощи, на второе будет бигус — картошка, тушеная с капустой и мясом, на третье — понятно, компот. Одновременно надо приготовить фарш для котлет. Григорий разрубил десятикилограммовый кусок говядины топором на специальном чурбане, тщательно вычистил чурбан ножом и толсто посыпал поверхность солью, чтобы вытянула влагу и кровь. Затем перемолол мясо. Проверил, протушилась ли капуста, лежащая слоем над картошкой, набросал сверху куски мяса, хорошо провернул бигус деревянной мешалкой, отодвинул котел на край плиты. Обмакнул в холодной воде нож и луковицы, почистил их и нарезал, периодически опуская в ту же воду и лук, и нож, чтобы не плакать. Поджарил на сковородке муку с томатной пастой и луком, слил поджарку в щи. Оттащил с огня бачок с компотом. Нарезал хлеб.
Все. Начался обед. Появился первый взвод с отделением управления, второй взвод. Третий был на дежурстве.
— Что это за хлеб? — раздался голос заместителя командира второго взвода Ивана Рачева.
Гараев выглянул в окошко — сержант держал в руке тонкий кусочек хлеба и просматривал его насквозь, наставив на свет окна.
— Отныне будем кормить вас, как в ресторане, — отшутился Григорий, — там куски тонкие подают, если кто не бывал…
Сержант коротким жестом отправил кусок в сторону раздаточного окна — тот ударился о стенку и упал на пол столовой.
— Зажрался — хлебом кидаешься? — ответил Григорий и начал раздавать дежурным второе.
Он увидел, как со своего места поднялся Сан Саныч — и затяжной походкой направился к нему, держа в левой руке плоскую алюминиевую тарелку с бигусом, а в правой — ложку.
— Это что? — громко спросил он, цепляя ложкой кусочек сала из блюда. Мясо, что ли?
— Говядина, — ответил Гараев.
— Жри эту говядину сам! — закричал Сан Саныч — и швырнул кусок в лицо повару.
Григорий успел увернуться и тут же ответил — в Ищенко полетела стопка алюминиевых тарелок, стоявших в раздаточном окне, ударила связиста в грудь и рассыпалась по зальному полу.
— Убью суку! — завизжал ефрейтор и бросился к дверям, ведущим из зала в коридор.
Понятно, на кухню можно было зайти только со двора… Гараев скинул кухонные тапочки, быстро намотал портянки и надел сапоги, стоявшие у порога, потому что драка могла быть серьезной, а сапоги — тяжелая вещь.
В коридоре раздался топот, дверь распахнулась — и в кухню влетел разгоряченный Ищенко, задрав подбородок, будто бульдог с мелкой и наглой мордой. Повар ждал его в центре кухонного пространства — в сапогах, в хэбэ без поясного ремня и пилотки, с опущенными вниз руками, глядя в глаза ташкентского пацана, в его неожиданно оборзевшие маленькие глазки.
— Я — твоя смерть! Понял! — заорал тот и бросился к Гараеву узкой бойцовской грудью вперед.
Удар пришелся Григорию точно в глаз. Он отлетел к подоконнику, но успел пойматься за него руками, чтобы не удариться поясницей. Ищенко улыбнулся и бросился к нему снова, но налетел животом на выставленное вперед гараев-ское колено.
— Это что такое? — раздался грозный крик прапорщика Цыпочкина, ворвавшегося следом.
Ищенко, не снимая с лица улыбки, отскочил к середине помещения, развернулся к старшине роты.
— Это мы боремся, — объяснил он, потирая белые руки, — шутим, товарищ прапорщик…
— Я тебе за эту шутку могу спокойно организовать последнюю партию, — разозлился Цыпочкин, — я тебе сделаю дембель по-сибирски, понял?
— Так точно, товарищ прапорщик! — перестал улыбаться Ищенко.
Утром к Гараеву подошел Коля Кин, отвел в сторону.
— Земляк, думаю, тебя пытались сделать стукачом, но не получилось, так ведь?
— Почему ты думаешь, что не получилось?
— Потому что против тебя готовится серьезная провокация, — усмехнулся он, — дошла информация — будь осторожен… Мне тоже предлагали стучать — я отказался сразу.
— Мне говорили, что тебе, рядовому, предлагали стать и заместителем командира взвода, ты отказался?
— Было дело, — улыбнулся Коля, — у меня свои понятия о жизни.
