Шел горячий спор, поначалу, скорее, дискуссия, беспрестанно подогреваемая щедрыми возлияниями Бахусу. Горилка супротив свежедавленного «чихиря»… Это был серьезный поединок со счетом 3:3. По количеству «гусей» раздавленных. Кто непьющий – поясняем: казенная четвертная трехлитровая бутыль в те времена была с длинным горлышком, потому и звалась «гусем». Чихирь же спорщики мерили ведрами. А ведро это у них было четыре четверти, или 10 штофов, или 16 винных бутылок, или 20 бутылок водочных, или 100 чарок, или же 200 шкаликов… Итого, где-то литров двенадцать, ежели переводить в используемые в нынешней международной системе единицы объема…
Так вот и сопоставляли участники этого турнира подобное с подобным, чтоб всё по чесноку было…
– Жора-адмирал, – черной души человик, хучь и герой мериканьский, – говорили казаки, – слухи про него ходют, бо вон не одного матроса до смерти засек.
– А по-нашему, так просто трус, турков боится… Наш-то Алексиано – корсар бесстрашный… Брал и Бейрут, и Яффу! Ажно в устье Нила заплывал. А умер обидно…
– Шо ж це таке – обидно?
– Я вот всё в толк не возьму, как это может мужик от обиды окочуриться…
– Запросто может, только не от обиды, а от гордости обиженной…
– От гордыни, значится, а гордыня есть смертный грех… за нее ад огненный…
– Гордыня и гордость – не одно и то же…
– Это кто ж сказал?
– Мы, греки, – гордый народ! Нам, сынам Эллады, есть чем гордиться…
– Ежели вы, греки, такие гордые, что ж вы под туркой сидите? Почитай, лет триста турка вас, гордецов, «шпиндерлирует»…
– А вас татары сколько? Вон, аж рожи у вас косоглазые стали…
– Царьград византийский просрали, еллины хреновы…
– А вы Киев, мать городов, мать вашу так…
«Отрада сердцу и утешение душе – вино, умеренно употребляемое вовремя; горесть для души – вино, когда пьют его много при раздражении и ссоре». Из Ветхого Завета.
– Стойте же, братцы! Хватит вже лаяться, що вы як бабы на базаре! Мы же тут все православные, все за одну веру воюем, – раздался наконец чей-то относительно трезвый голос…
Помирились, побратались, допили все… Питейный матч закончился вничью… Как говорится – «победила дружба»!
И вот, когда шел Сенька в свой шатер, хоть и на твердых ногах, но слегка враскорячку, прислушиваясь, как булькает в брюхе гремучая смесь горилки с чихирем, увидал он в лунном свете тощую Фиркину фигурку. В недобрый для нее час…
– Незаймана девка, значить, ось так дило! – почесал он выпуклый бритый затылок, – ну, а тапер бабою будешь. Вытер руку о подол ее рубахи и побрел было дальше, но вдруг, сам не зная почему, остановился и бросил через плечо: – кличут то как?
– Фирка… Есфирь…
Сенька повернулся к ней:
– Що за имя такое чудное?
– З Библии, з Ветхогу Завету…
– А… Це добре… Ты это, не трынди особо, бо бабы засмеють…
Фирка отвернулась и, мелко перебирая ногами, поплелась к дому. Болело там внизу всё ужасно. Хотелось поскорее рухнуть в койку и уснуть. И может быть мама придет во сне…
– Эй…
Она обернулась…
– Плюшку свою обронила, – и он носком красного сафьянного сапога указал на пряник, втоптанный в землю. От имбирной головы осталось только коричневое крошево…
Эсфирь устремила на казака задумчивый тяжелый взгляд и покачала головой.
«Яки странны очи у нее»… – трезвея, подумал Сенька. – Ну, як знаешь, Есфирь…
Они разошлись, и каждый побрел своей дорогой, освещаемой почти полной луной, вовсю сияющей на холодном ночном черноморском небе…
Победа под Очаковом прославила Потёмкина на весь мир как стратега и политика; но отнюдь не как полководца. Сердце Светлейшего разрывалось при мысли о загубленных тысячах жизней…
– Понял я, Матушка, что никакой я не завоеватель по натуре своей! – поведал он с горечью императрице всея Руси после приема в честь взятия Очакова, будучи уже в столице.
Она же отвечала ему мудро и ласково:
– Гришенька, да бог-то с ним, пусть другие города завоевывают, твое дело – это строить… и города, и страны, и миры новые! Ты же у меня Гениальный Геополитик…
Говорят, что во время Очаковского штурма Григорий Александрович всё время крестился и, закрывая руками бледное, всё в слезах лицо, с ужасом повторял: «Господи, помилуй их, Господи спаси и сохрани их!»
Через три месяца после взятия Очакова соседки по шатру объяснили Есфири, что она беременна. На ее небольшом теле живот был уже заметен.
Когда Светлейший, вернувшись в ставку из столицы, увидел Фиркин живот, он в бешенстве бросил в нее хрустальным графином. Это было первое, что попалось ему под руку. Слава богу, промахнулся. Он потянулся было за пистолетом, но она с визгом выскочила из шатра.
Найти осеменителя было делом часа. И вскорости Сенька Черноморд предстал перед разгневанным князем. Видеть Светлейшего в состоянии ярости было зрелищем не для слабонервных. Но казак спокойно выдержал тяжелый взгляд единственного Потёмкинского глаза. Только переступил с ноги на ногу, погладил усы и кашлянул ожидающе.
– Объясняй! – глухо сказал князь, развалившись в походном кресле.
– Пьяный був, з корсарами грецкими пили, Алексиано поминали.
– Пузо видел?
– Ну, так…
