- Ночью, - вздыхает Марат, - когда колонна Саланг перешла и остановилась для ночевки. То ли свои шлепнули, то ли духи. Не поймешь. В Союз уже отправили. Я хотел поехать, да меня Эдик, сволочь, опередил. У него, видишь ли, дела там есть. Можно подумать у меня их нет. Баба моя с голодухи верещит - заливается. Да и мне, если честно, только она голая и снится.
Калмык сплевывает и уезжает, а лейтенант растерянно бредет дальше, не в состоянии осознать, что Сереги больше нет.
"Он в кроссовках-то хоть разок походил?" - мелькает у Виктора совершенно глупая и ненужная мысль.
А Витальку привезли через полтора часа после того, как они вместе завтракали. Вернее, уминал жидкую рисовую кашу-размазню с редкими волоконцами мяса лишь Виктор. Капитан едва ковырял вилкой в тарелке, тяжело вздыхал и жаловался на потерю аппетита. Густой запах перегара ясно указывал на его причину.
- Тут или вечером пить, или утром жрать, - сказал Егоров.
- Однозначно пить, - скривился ротный.
- Дело хозяйское, - усмехнулся лейтенант.
- Вот, сука, не дала! - озлобился вдруг Виталька и швырнул алюминиевую вилку на стол. - Только я раскладывать ее стал, как она сразу на замужество перескочила. Женись, а потом хоть ложкой ешь.
Ротный уже давно окручивал новенькую с банно-прачечного комбината, и весь полк с интересом наблюдал за этой эпопеей.
- Ладно, пойду я, - сказал Виталик, с брезгливостью отодвигая пластмассовую, в серых жилах трещин, тарелку, - За бакшишами в город поеду. С комендачами уже договорился. Сегодня последняя атака. Черт с ней - женюсь. Не то с такой жизни вообще охренеть можно, а она девка хорошая, добрая, хозяйственная.
В голосе ротного зазвучали совершенно другие нотки, и Виктор с удивлением посмотрел на него.
- Хозяйственная? - с издевкой переспросил лейтенант, прекрасно зная от Эдика, как пользуют прачку прямо на ее рабочем месте прапорщики-старшины за определенную мзду.
- Да! - убежденно выдохнул Виталька, и Виктор тут же крутанул носом в сторону. - Она знаешь какая семейная? Детей любит. И я, и я, - ротный заелозил на табурете, и его дубленая рожа вдруг побагровела, а голос стал чуть ли не писклявым. - Я тоже, вот, о детях думаю. А что? Поженимся! А в Союзе, когда вернемся, - родит. Мне ведь всего три месяца здесь вламывать осталось.
"Приехал!" - с ужасом подумал Егоров, глядя на сгорбившегося, невесть что лепечущего и прячущего глаза Витальку.
Все, кто пробыл здесь больше года, знали по опыту "стариков", что рано или поздно обязательно накатывает состояние, когда человека не просто мутит от присутствия на войне и всего того, что его окружает, а выворачивает наизнанку до самого нутра.
Тогда обыденное пьянство превращается в недельные запои, все вокруг кажется отвратительным, служба представляется пожизненной, а борьба за собственное выживание на боевых сводится к нулю.
"Двинувшиеся" ребята в горах демонстрируют абсолютное равнодушие к смерти и редкое безрассудство, но происходит это не от внутренней храбрости, которая, безусловно, есть, а лишь от пренебрежения к собственной жизни и дальнейшей судьбе.
Кто-то, пытаясь выйти из подобной депрессии, желая хоть как-то зацепиться за жизнь, женится, а кто-то нарочно подставляет голову под вражескую пулю.
- Мне, вот, уже тридцатник скоро, - продолжал бубнить Виталька, - А как подумаю - жизни-то и не видел: училище, Заполярье, теперь, вот, здесь. Я пацана хочу. Слышь, Вить, своего. Я бы с ним в музей ходил!
Волосы Егорова пришли в движение.
"Точно приехал! - с ужасом подумал он. - Какой, на хрен, музей? Что он несет? Блин, такой мужик и сломался!"
- Значит, парня хочешь? - переспросил лейтенант.
- Хочу! Очень! - качнулся, упираясь грудью о край стола, ротный. - Так хочу, что душу рвет!
- А чужие мальчишки, шлепнутые, душу не рвут?
Егоров знал, что на последней операции, ворвавшись ночью в дувал, Виталька по ошибке перестрелял всю семью, среди которой помимо стариков было девять детей.
- Постарше - нет, а два совсем маленьких - рвут, - откровенно признался ротный. - Рвут, скоты, по ночам снятся. Без бухала уже и не засыпаю. Веришь нет?
- Верю. А ты не думаешь, что если бы они остались живы, то когда выросли - стали мстить тем, кто за нами придет? А в чем мужики виноваты? В том, что ты воротами ошибся?
Виталька вздрогнул, а затем бросился защищать покойников.
- Нет, не стали бы. Точно не стали. Они же маленькие, что они запомнят?
"Конец!" - подумал Егоров, потому что знал: самое ненужное на войне это когда начинаешь вспоминать убитых тобой людей и некоторых жалеть, думая, что совершил ошибку. Тем самым мгновенно ставишь под сомнение смысл своего пребывания здесь, а значит, уже начинаешь разочаровываться во многом, что делаешь. А делаешь обыкновенно одно - убиваешь. И если ты прекращаешь это совершать, то непременно убьют тебя. Простой, но тем не менее самый верный закон войны.
Единственная мина разорвалась возле бронетранспортера на подходе к городу, и крохотный осколок ударил ротного в висок.
