И сразу забегало по лесу начальство, спинывая с дымящихся костерков каски и котлы с картошкой, послышалось, как для верующих «Отче наш», привычное: «Мать! Мать! Мать!..». И все покрыл визгливый голос: «Чьи машины? Чья колонна? Кто ее маскировать будет? Пушкин?». Из глуби леса растекался черный дым, на чьей-то подожженной машине сыпанули лопнувшие патроны. На дым непременно налетят. Надо бы раненых увозить поскорее.
— Я тя прикончу, если што, — сказал ефрейтор, отлипая от санитарки, вцепившейся в него, и начал растирать грудь майора под комбинезоном. Почувствовав его руку, майор снова ожил, заголосил, и все раненые зашевелились и закричали.
Продвигаясь от раненого к раненому, вливая по глотку мутной воды в грязные, перекошенные рты, уговаривая захлебывающихся, страданием ослепленных людей, которые вцеплялись в меня, не отпускали, я наполнялся черным гневом, будто сырая, худо тянущая труба, сажей. Фельдшер и шофер ушли искать медсанбат — и ничего лучшего не придумали, как бросить раненых на девушку.
Санитарка перестала хныкать и повторять бессмысленное: «Счас… Счас!..»
Я отбросил брезент от дальнего борта и увидел спиной ко мне лежащую, узкоплечую фигуру в грязном, просторном комбинезоне, подтянувшую почти к подбородку колени и, словно от мороза, упрятавшую руки под грудь. И что-то в темных ли волнистых волосах, в завихренной ли «характерной» макушке, в нежной ли полоске кожи, белеющей между скомканным воротником и загорело-грязной шеей — пригвоздило меня к месту.
Там были еще несколько человек, лежащих друг на друге. Мертвых, видимо, встряхивало на кореньях, скатало в кучу, но скомканный, собранный в комочек танкист с «характерной» макушкой лежал отдельно, в уголке кузова, оберегая ладонями живот. «Да он живой! Чего ж ты стоишь, остолоп?!». И чувствуя — не живой, нет, и зная, кто это, но заставляя себя не верить глазам своим, я перевернул танкиста и отшатнулся: горло его забурлило мокротой, под ладонями что-то заурчало, на меня, оскалив золотой рот со сношенными почти до скобок коронками, под которыми обнажались серые, цингой порченные пеньки зубов, в полуприщур смотрел сквозь густоту ресниц дядя Вася…
Веря в чудо, я плеснул из котелка в стиснутые зубы дяди Васи водицы, но она вылилась в углы затвердевшего рта, утекла под комбинезон, скопилась мутью в ямке ключицы. Я провел ладонью по Васиному лбу, прикрыл ладонью его глаза, подержал на них пальцы, и когда отнял руку, полоска темных ресниц осталась сомкнутой, и я подумал: быть может, Вася еще видел меня и теперь успокоился…
Не зная, что бы еще сделать, я приподнял со лба волнистые, от пыли сделавшиеся черствыми волосы дяди Васи и на правом виске, у самой почти залысины увидел три белеющие царапины — следы зубов неистового коня Серка, отметину деревенского детства, которое дядя мой не помнил, а если и помнил, то не любил о нем говорить.
Сколько я простоял над мертвым дядей Васей, вклеившись коленями в кровавую жижу, не знаю, как вдруг услышал, что меня трясут за плечо.
— Браток! Браток! Ты че?..
— Это мой дядя, — с трудом разомкнул я рот.
— А-а, — протянул ефрейтор и спохватился: — Родной? — уточнил зачем-то.
Я кивнул.
— Вот! — вновь разъярился ефрейтор. — Хорошие люди гинут. А эта… Где медсанбат, спрашиваю? — напустился он на санитарку. — Ты че, на передовую ехала глазки лейтенантам строить… Теперь че? Теперь вот че?
— Я не знаю, — повторила санитарка пусто, отрешенно. — Пусть меня расстреляют…
— Расстреляют, расстреляют… — Ефрейтор замахнулся, и санитарка загородилась рукой.
— Не бейте!.. Не бейте меня, пожалуйста!..
Ефрейтор, кроя фельдшера, а заодно и шофера, рявкнул:
— Помогай! Чего сидишь?
И девушка с готовностью ринулась на голос, упала, запнувшись за раненого, вышибла у ефрейтора пустой уже котелок.
— Не гомони! — попросил я и, когда маленько все успокоилось, обратился к ефрейтору, показывая на дядю — Отдай мне его! Я хоть по-человечески похороню…
Ефрейтор озадаченно нахмурил лоб, почесал затылок, взглянул на санитарку. Она пожала плечами, как, мол, хотите, мне все равно.
— Документы и награды у вас? — обратился я к девушке. Она поспешно и угодливо закивала головой, начала расстегивать сумку. — Похоронную напишите в Игарку…
— Да знаем мы его, знаем, — уважительно протянул ефрейтор. — Я хоть недавно в танковой бригаде и то слышал: «Сорока, Сорока…» На хорошем счету был. Его после Киева хотят… хотели, — поправился ефрейтор, — на офицера послать учиться…
Значит, Вася мечтал о военном чине — погон-то со звездочкой с умыслом рисовал! Ну, тогда девки снопами бы валились…
Солдат поднял и подал мне на руках, как ребенка, дядю Васю. Я принял его негнущееся тело, в котором что-то жулькало и перекатывалось, стянул с себя плащ-палатку, завернул убитого и поволок скорее по просеке, пока не передумали ефрейтор и санитарка.
