Пять часов спустя. Или шесть, не знаю. Середина ночи. Мы с Андреасом на улице, оба сбежали из «Пинача» – бара в подвальчике на Феникс-стрит. Сбежали от гомона и дыма, от угрюмой атмосферы подполья и стоим на грязной мостовой. Ни ему, ни мне не хотелось пива. Андреаса Макгалли буквально силой вытащил с рабочего места – отмечать закрытое мной дело. Дела я не раскрыл, да и не было никакого дела. Все равно там, внизу, ужасно: свежий дым смешивается с застоявшейся табачной вонью, орет телевизор, народ теснится к исписанным граффити столбам, не дающим потолку рухнуть. Да еще какой-то остряк зарядил музыкальный автомат дозой иронии. Элвис Костелло «В ожидании конца света», Том Уэйтс «Земля умирает, крича» и, уж конечно, знаменитая песенка R. E. M. крутится снова и снова.
На улице снег, жирные грязные снежинки косо летят сверху, рикошетят от кирпичных стен. Я засунул руки в карманы, стою, запрокинув голову, уставившись в небо единственным целым глазом.
– Слушай, – обращаюсь я к Андреасу.
– Да?
Я мнусь, очень не хочется продолжать. Андреас тянет из пачки «Кэмела» сигарету. Я рассматриваю запутавшиеся в его волосах снежные комочки.
– Извини, – говорю я, когда он закуривает.
– За что?
– За все. Что пролил твой кофе.
Он натужно хмыкает, затягивается, отвечает:
– Забудь.
– Я…
– Серьезно, Генри. Какая разница?
Кучка ребят выныривает из ведущего в бар лестничного колодца, хохочут как сумасшедшие. Они разодеты по модам предапокалипсиса: девочки в изумрудных бальных платьях и тиарах, мальчишки все в черном, как готы. И еще один подросток неопределенного пола в мешковатых шортах поверх вязаных колготок, с широкими красными клоунскими подтяжками. Из открытой двери выплывает музыка – кажется, играет U2. Дверь закрывается и глушит звук.
– В новостях говорили, пакистанцы хотят его взорвать, – замечает Андреас.
Я пытаюсь вспомнить, какая из песен U2 подходит к концу света. Отворачиваюсь от подростков, разглядываю улицу.
– Правда. Утверждают, что все рассчитали. Что у них получится. А мы говорим, что не позволим.
– Да ну?
– Была пресс-конференция. Госсекретарь, министр обороны, еще кто-то. Говорили, если они попытаются выпустить ядерный заряд, мы разбомбим их. Почему мы так?
– Не знаю.
Внутри у меня пусто. Мне холодно. Андреас утомителен.
– Безумие какое-то.
У меня болят глаз и щека. Выйдя от Литтлджонов, я позвонил Дотсету, который снисходительно принял мои извинения за потраченное время, неуместно пошутил, что не помнит ни меня, ни о каком деле я веду речь.
Андреас еще что-то говорит, но справа от нас, там, где Феникс-стрит взлетает на гребень и начинает спуск к Мэйн-стрит, поднимается шум. Громкие самоуверенные гудки городского автобуса, в облаке пара несущегося по улице. Ребята орут, машут ему руками, а мы с детективом Андреасом переглядываемся. Городской автобусный парк сильно сокращен, да по Феникс-стрит никогда и не было ночного маршрута.
Автобус приближается, дребезжит, вылетает двумя колесами на тротуар, и я выхожу вперед, достаю служебный пистолет, навожу его на ветровое стекло. Все как во сне: темнота, огромный городской автобус со светящейся надписью «В ПАРК» несется на нас с холма, словно корабль-призрак. Он уже так близко, что я различаю водителя – чуть старше двадцати, европейской наружности, в бейсболке козырьком назад, с усиками торчком, глаза круглые от ужаса и восторга. Рядом приятель – черный, такой же молодой, тоже в бейсболке, высовывается из водительской дверцы и вопит: «Йа-хуу!» У каждого была заветная мечта, вот и эти ребята всегда мечтали погонять на городском автобусе.
Подростки на мостовой умирают от смеха, улюлюкают. Андреас уставился на автобусные фары, а я стою с пистолетом в руке и гадаю, что делать. Может быть, ничего, пусть проезжают?
– Ну что ж, – говорит Андреас.
– Что «ну что ж»?
Поздно. Он изворачивается всем телом, отшвыривает недокуренную сигарету в сторону и бросается под автобус.
Я только и успеваю выкрикнуть: «Нет!» Один холодный горький слог. Он высчитал время, примерился так, чтобы векторы автобуса и человека, движущихся в пространстве с разной скоростью, пересеклись. Бум!
Автобус со скрежетом тормозит, и время замирает стоп-кадром. Девочка в бальном платье прячет лицо на плече парня-гота. Я с разинутым ртом целюсь в бок автобусу, автобус занесло кормой на мостовую, из бара валит толпа, меня окружают, что-то говорят, орут. Угонщик и его дружок спускаются из кабины и, остановившись в нескольких шагах, разглядывают изломанное тело Андреаса.
Детектив Калверсон оказывается рядом со мной. Твердо взяв меня за запястье, он заставляет опустить руку с оружием. Макгалли расталкивает зевак, кричит «Коп!» и размахивает значком. В другой руке у него пиво, в зубах сигара. Он опускается на колени посреди Феникс-стрит, прикладывает пальцы к сонной артерии Андреаса. Мы с Калверсоном стоим посреди пораженной ужасом толпы, из наших ртов вырываются облачка дыхания, а у Андреаса голова вывернута не в ту сторону, шея перекручена. Он мертв.
