Я через ее плечо заглядываю в бланк лаборатории: тонкий листок с таблицей, заполненной четким почерком с наклоном вправо.
– Простите, какая кислота?
– ГОМК.
– То есть наркотик насильников?
– Прекратите болтать, детектив, – сердится Фентон, натягивая чистые латексные перчатки. – Идите сюда, помогите перевернуть тело.
Мы подсовываем руки под спину и осторожно приподнимаем Питера Зелла. Переворачиваем его на живот. Теперь нам видна залившая спину бледность, расходящаяся от позвоночника. Фентон вставляет в глаз линзу, какой пользуются ювелиры, поправляет яркие до миражей в глазах лампы над столом для вскрытия и нацеливает их на неровный коричневый синяк, темнеющий на левой икре Зелла чуть выше лодыжки.
– Знакомо? – спрашивает она, и я присматриваюсь.
Я все думаю о ГОМК. Надо бы достать блокнот, все это записать. И обдумать. Наоми остановилась в дверях спальни, хотела что-то сказать, а потом передумала и сбежала. При воспоминании о ней меня пронизывает желание, такое сильное, что на миг подгибаются колени, и я наваливаюсь на стол, хватаюсь обеими руками за край.
Спокойно, Пэлас!
– Вот за что мне приходится извиняться, – невыразительно поясняет Фентон. – Поспешно определив этот случай как явное самоубийство, я не произвела тщательного анализа причин, способных вызвать кольцевидный кровоподтек на икре.
– Ясно. Значит… – Я замолкаю. Совершенно не понимаю, к чему она ведет.
– За несколько часов до того, как этот человек оказался там, где был вами найден, его оглушили и тащили за ногу.
Я, онемев, таращу на нее глаза.
– Тащили, возможно, в багажник автомобиля, – продолжает она, отложив листок на каталку. – Или перетаскивали туда, где повесили. Как уже говорилось, я существенно пересмотрела свое мнение об этом деле. Вопросы есть?
У меня только и есть что вопросы.
– А что с глазом?
– Что?
– Там тоже старые синяки. На скуле под правым глазом. Он, кажется, объяснял знакомым, что упал с лестницы. Такое возможно?
– Возможно, но маловероятно.
– А вы уверены, что в организме нет морфина? Что он не принимал его перед смертью?
– Уверена. И по меньшей мере три месяца до того.
Мне придется думать заново, с самого начала и до конца. Заново оценивать время событий, действия Туссена и Питера Зелла. То, что я оказался прав, предположив убийство, не радует и не наполняет меня самодовольством. Наоборот. Я в смятении, в печали и сомнениях. Как будто это меня сунули в багажник, это я в темноте ищу глазами полоску дневного света.
По дороге из морга я задерживаюсь у черной двери с крестом и обвожу символ пальцем, вспоминая, как многим людям в эти дни нужна поддержка. Часовенку пришлось закрыть, перебраться в более просторное помещение. Такие вот дела.
На больничной стоянке у меня звонит телефон.
– Господи, Хэнк, ты куда пропал?
– Нико?
Ее плохо слышно, в трубке шум.
– Выслушай меня хорошенько, прошу.
Сильный гул, будто ветер врывается в открытое окно.
– Нико, ты на шоссе?
На стоянке слишком шумно. Я разворачиваюсь и возвращаюсь в вестибюль.
– Генри, слушай!
Ветер за ее спиной усиливается, я начинаю различать далекий угрожающий вой сирен, отдаленные крики, примешивающиеся к гулу и свисту ветра. Сирены не полицейские. Государственный кортеж? Не знаю, на чем сейчас ездят федералы.
– Нико, ты где?
– Я тебя не бросаю.
– Боже мой, о чем ты?
Голос у нее жесткий как сталь. Ее голос и не ее, словно сестра читает реплики по сценарию. Гул резко прерывается, слышно, как захлопывается дверь. Слышны бегущие шаги.
– Нико!
– Я вернусь. Я тебя не брошу.
Связь прерывается. Тишина.
Я на ста двадцати пяти милях в час гоню всю дорогу до расположения Нью-Гэмпширской национальной гвардии, на ходу с приборной панели переключаю красный сигнал светофора на зеленый, выжигаю драгоценный бензин, как лесной пожар древесину.
Руль дрожит под руками, я на полную мощность ору себе: «Глупо, глупо, глупо!!!» Надо было ей сказать, почему я не сказал? Надо было рассказать дословно все, что я услышал от Элисон: что Дерек все время ей лгал, во что он впутался, куда собирался. Он связался с тайным обществом, власти считают его террористом, опасным преступником, и если она попытается вытащить его, то кончит так же. Я сжимаю кулак, колочу по баранке. Надо было ее убедить, что ради него не стоит жертвовать собой!
Я звоню на службу Элисон Кечнер и, конечно, не могу дозвониться. Повторяю звонок, телефон отказывает, и я со злостью зашвыриваю его на заднее сиденье.
Черт побери!
Теперь она затеяла какую-то глупость! Подставится под пули военной полиции, попадет за решетку за компанию со своим придурком.
Я со скрипом торможу перед входом в расположение нацгвардии. Как идиот, набрасываюсь на часового у ворот.
– Эй, простите, меня зовут Генри Пэлас, я детектив, и я думаю, здесь моя сестра.
Часовой молчит. Это не тот, которого я видел в прошлый раз.
– У вас сидит муж моей сестры, и я думаю, она тоже здесь. Я ее ищу.
Часовой равнодушно отвечает:
– В данный момент у нас нет заключенных.
– Что? Да, но… О, это вы? Алло?
