Сосед оборачивается, бросает на меня горестный взгляд, качает головой, словно говоря «Вы это видели?», и я чувствую, что он готов завязать разговор, ему нужно человеческое сочувствие, а мне некогда, мне не до разговоров. У меня работа.
Дома я стягиваю одежду, в которой проходил весь день – побывал в морге, у нацгвардии, на месте преступления, – и задерживаюсь в спальне.
Вчера за полночь я проснулся в этой комнате, такой же темной, как сейчас, а Наоми стояла в подсвеченном луной дверном проеме, через голову натягивая красное платье.
Я хожу по темной спальне и думаю.
Она натянула платье и присела на матрас, начала говорить – хотела что-то сказать и перебила сама себя. Забудь!
Я медленно кружу по помещению. Гудини беспокойно и робко замер в дверях.
Наоми начала говорить, остановилась и сказала другое: что бы ни было, это было настоящее, хорошо и правильно. И еще сказала, что она этого не забудет, чем бы ни кончилось.
Я хожу по кругу, прищелкиваю пальцами, кусаю кончики усов. «По-настоящему, хорошо и правильно, чем бы ни кончилось» – вот что она сказала, а собиралась сказать что-то другое.
В тревожном сновидении пуля, пробившая череп Наоми, превращается в огненный шар, пронзающий хрупкую земную кору, разметающий осколки скал, вспарывающий океанское ложе и превращающий воду в гейзеры пара. Он уходит все глубже, пробивается вглубь, исчерпывая запас кинетической энергии, как пуля, идущая сквозь мозг, расталкивающая теплые комья серого вещества, разрывающая нервы, утягивая за собой мысли и жизнь, оставляя черноту.
Я просыпаюсь в залившем комнату желтом солнечном свете. Следующая стадия расследования уже наметилась в голове.
Пустяк, крошечная ложь, которой надо заняться.
Это не мое убийство – это убийство Калверсона, но я снова еду к зданию Уотервест, как животное, которое, став свидетелем кровавой сцены, снова возвращается к пережитому ужасу. Какой-то псих расхаживает кругами по Игл-сквер. На нем широкая парка, меховая шапка и старомодная доска-сэндвич с плакатом «НАС СЧИТАЮТ ДУРАКАМИ» огромными буквами, похожими на шрифт комиксов. Он к тому же звонит в колокольчик, словно Санта-Клаус из Армии спасения.
– Эй, – орет он, – ты знаешь,
Я втягиваю голову в плечи, отвожу глаза, толкаю дверь.
Старика-охранника нет на месте. Поднимаюсь на третий этаж, даже из вежливости не позвонив из вестибюля. Мистера Гомперса застаю за его ореховым столом.
– О! – Он потрясенно вскидывается и неуверенно привстает мне навстречу. – Я, гм, все выложил джентльменам еще вчера. О бедняжке Наоми.
– Да, – говорю я, отмечая, что он сменил маленькую рюмку на пинтовый бокал с джином. – Только не все.
– Что?
Внутри у меня неуютно, словно все органы удалили, отделили друг от друга и кое-как запихнули обратно. Я шлепаю ладонью по столу Гомперса и опираюсь на эту руку, нависнув над ним. Гомперс отшатывается, пряча от меня мясистую физиономию. Я представляю, как выгляжу: небрит, осунулся, мертвенно-белая повязка на глазу окружена темной припухлостью кровоподтека.
– Когда мы беседовали на прошлой неделе, вы сказали, что головная контора в Омахе только и думает, что о предотвращении мошенничества.
– Разве? Не помню, – бормочет он.
– Да? Тогда вот, – я бросаю на стол перед ним тетрадь. Он вздрагивает. – Читайте. Вы заявили, что ваша компания думает только о сохранении основного капитала. Что председатель совета директоров намерен купить себе путь на небеса. А вчера вы сказали детективу Калверсону, что дубликатов дел не существует.
– Да, мы, видите ли, перешли на ведение дел в бумаге, – выдавливает он. – Так удобнее.
Он смотрит не на меня, а на фотографию на столе, фото дочери, уехавшей в Новый Орлеан.
– У вас весь отдел занимался проверкой и перепроверкой, электронной базы не существовало, и вы будете меня уверять, что не делали дубликатов? Не хранили где-то вторых экземпляров дел?
– Ну… то есть… – Гомперс оглядывается на окно и снова на меня, собирается с духом. – То есть, извините, но…
Я выхватываю у него бокал и швыряю в оконную раму. Он разлетается осколками стекла и льдинок, джин заливает ковер. Гомперс таращится на меня, как рыба хватая губами воздух. Я представляю себе Наоми – ей всего-то и хотелось, что написать совершенную виланеллу – воображаю, как она носила этому человеку новые бутылки из магазинчика на углу, и вдруг хватаю его за ворот, поднимаю с места и тащу к себе через стол. Его синеватое горло дрожит у меня под пальцами.
– Вы в своем уме?
– Где копии?
– В Бостоне. В региональном отделении. На Стэйт-стрит. – Я совсем немного разжимаю пальцы. – Мы каждый вечер все копируем и пересылаем туда. Раз в сутки. Они хранятся в Бостоне. – Он жалобно, умоляюще повторяет: – Раз в сутки, понимаете?
Я отпускаю его, и Гомперс падает на место, жалко сутулится на стуле.
– Послушайте, констебль…
Я перебиваю:
– Я детектив!
