Нюра схватилась за голову. Все позабыла, проклятая девчонка! Сколько раз ее предупреждали, что ярцевские аккумуляторы, прошедшие больше сотни циклов, то есть зарядов и разрядов, могут отказать в работе. Им нельзя доверять. «Доверять? — переспросила себя Нюра. — А девчонке-пустышке ты могла доверить?» И сразу припомнилось, как, блуждая отсутствующим взглядом по потолку, Римма слушала надоевшие ей инструкции. При чем тут циклы? У Риммы свои дела, свои заботы, а на все остальное наплевать.
Лишь сейчас Римма поняла, что совершила непростительную ошибку, надо спасать положение.
— Сами напутаете, а я виновата. Откуда я знала?
— Да говорила же я тебе тысячи раз, — чуть не плача, доказывала ей Нюра. — Ну чем забита твоя голова? Скажи, пожалуйста!
— Чего вы на меня вскинулись? Ничего особенного не случилось.
— Не случилось? — Нюра даже привстала от удивления. — Из-за тебя люди остались в кабине, чтобы предупредить аварию. Из-за тебя диск попал в грозу. Ведь приборы не работали. Из-за тебя люди чуть не погибли.
Ого! Это дело посерьезнее. Римма почувствовала непривычное волнение. Да разве так можно клепать на человека? Она не виновата нисколечко. И Римма бросилась в атаку.
— А кто вам позволил законы нарушать? Я еще в профсоюз пожалуюсь.
— Какие законы?
— Обыкновенные. В субботние и предпраздничные дни люди кончают работу на два часа раньше. А вы когда меня отпустили? Да еще в воскресенье заставили работать.
— Но ведь это особый случай. Срочное испытание.
— А мне какое дело? Очень мне интересно отгуливать в будние дни, когда все на работе.
— Мало ли что тебе неинтересно, — терпеливо разъясняла Нюра. — Но космические лучи…
— А мне все равно… Космические, электрические, — в руках Риммы лениво шевелились спицы, — какие угодно. И нечего рабочего человека прижимать. Все говорят: забота о человеке. А где она, эта забота? Никакой охраны труда. Целую неделю спину гнешь, и нате вам, в субботу отдохнуть не дадут. Поневоле ум за разум зайдет. Не то что банки перепутаешь, отца с матерью не различишь.
Глядя на то, как Римма продолжает нанизывать петли, Нюра еле сдерживалась. Все кипело в ней. Ну еще бы, Римма знает свои права, знает и законы, профсоюз вспомнила, охрану труда. Замучилась от безделья, устала, бедная. И если бы не тайная радость, что все наконец выяснилось, что отказали не новые аккумуляторы, а те, которые и должны были прийти в негодность, то вряд ли Нюра смогла бы сдержаться.
— Все ясно. Тебе были даны новые, хорошие аккумуляторы, а ты их заменила испорченными. Можно сейчас позвонить в институт и проверить, где находятся банки, которые ты взяла из лаборатории. Так и скажу Борису Захаровичу.
Повернувшись к Римме спиной, Нюра медлила, наконец решилась и пошла.
Римма вскочила, удержала ее за платье.
— Не надо, Анна Васильевна! Не говорите. Новые тоже могли испортиться.
Нюра всплеснула руками.
— Какая же ты сквернавка! Слов не нахожу. Ради собственной шкуры готова погубить труд и счастье человека. Он всю жизнь работал над этими аккумуляторами. Да разве ты можешь понять? У… корова!
В это слово Нюра вложила всю глубину ненависти, которой раньше за собой не замечала.
А Римма даже не оскорбилась. Пусть себе ругается — все равно никто не слышит. Ей просто завидно, что сама она тощая, в чем только душа держится. Римме, конечно, придется стерпеть и не огрызаться.
Зная Нюрин мягкий характер и душевную теплоту, которую Римма определяла как «бабскую жалостливость», можно было бы на этом сыграть. У мамы такой же характер, и Римма часто пользовалась ее слабостью.
Удивительно сочетались в Римме и девичья стыдливость — в музее при виде гипсового Аполлона она всегда отводила глаза, — и жесточайший цинизм. Она никогда не позволяла себе поддаться влечению к кому-нибудь из своих друзей. Никто бы из них не мог признаться, что поцеловал ее хоть раз. Никогда не обнимали ее горячие мужские руки. Как и тысячи постоянных посетительниц танцплощадок, она танцевала лишь с подругами, автоматически вышагивая за вечер целые километры. А если и отвечала на приглашение какого-нибудь завсегдатая, то даже в тесной толчее умела сохранять нужное расстояние между собой и партнером.
Она любила смотреть французские фильмы, но, когда там целовались, обязательно опускала ресницы. Чуточку грубоватое словцо, шутливый намек на увлечение или возможную любовь к Римме, чем иной раз грешили летчики, сразу же делали ее недоступной и строгой.
Мать гордилась высокой нравственностью и чистотой дочери и в то же время не понимала, что за всем этим у нее скрывается и высокомерие и ложь, холодное равнодушие и пустота. Мама считала ее несчастной девочкой. В вуз поступить не удалось, балериной она не стала, актрисой тоже. Из секретарш перебросили на производство, ученицей сделали.
А ученица эта, несмотря на свою молодость, прекрасно усвоила те жизненные принципы, которыми столь умело пользовался ее наставник и руководитель Толь Толич Медоваров.
И не будь на свете таких людей, как Нюра, с ее легко ранимой, отзывчивой душой, плохо бы пришлось Римме.
