Но вот вышел недовольный Мейсон, а за ним совершенно растерянный Багрецов. «Что-то у них там случилось?» — удовлетворенно подумал Медоваров и, проводив их глазами, поднялся по ступенькам.
Ключ, как и должно быть, оказался у дежурного. В лаборатории горел свет — Багрецов позабыл его погасить.
Магнитофон так и остался включенным. Значит, никто не заметил, что разговор записывается.
Толь Толич нажал кнопку обратной перемотки ленты и через минуту уже слышал разговор Багрецова с американцем. Вначале это было малоинтересно: техника, рассказ Багрецова о том, что ему пришлось исправлять в анализаторе. Но потом, потом… Разговорчики, мягко выражаясь, не для печати, выдающие Багрецова с головой. Шалишь, миленький! За такую вредную болтовню отвечать придется.
Не дожидаясь, пока будет воспроизведен весь разговор, Медоваров перемотал кассету, спрятал ее на шкаф, а в магнитофон поставил другую, чтобы в случае, если вернется Багрецов, все оставалось по-прежнему. Зачем возбуждать лишние подозрения?
Вот почему Багрецов мог продемонстрировать Набатникову не запись разговора с американцем, а веселое лепетание Риммы.
А потом, поздней ночью, когда Вадим бегал от окна к окну, чтобы «сделать людей счастливыми», Толь Толич рассеянно выслушивал жалобы Риммы, поглаживая ее по плечу, что-то обещал, а сам обдумывал, как бы поэффектнее преподнести разоблачение Багрецова.
Утром постучался к Набатникову, где уже сидели Поярков и Дерябин, поздоровался, помолчал и наконец выдавил из себя сочувственный вздох:
— Простите, Афанасий Гаврилович, что я вмешиваюсь в чужие дела, но по всему видно, что полет «Униона» откладывается.
Набатников спрятал усмешку и повернулся к Пояркову.
— Как считаешь, Серафим? Только что ты докладывал о полной технической готовности — и вдруг такая неприятность. У Бориса Захаровича техника тоже в порядке.
— Ах, Афанасий Гаврилович! — еще глубже вздохнул Медоваров. — Я человек маленький, но ведь мы уже все знаем, что не все определяется техникой. Есть серьезные политические мотивы. — И с привычной многозначительностью он посмотрел на потолок. — Там понимают это лучше нас.
— Где там? — резко спросил Поярков. — Кто вам сказал, что надо отложить полет?
По губам Толь Толича скользнула печальная улыбка.
— О таких вещах не спрашивают, Серафим Михайлович. Существует мнение — и все.
Рассердился и Дерябин. Он нервно протер очки, надел их и уставился на Медоварова.
— Опять туман? Опять таинственные звонки?
Набатников предупреждающе тронул его за плечо.
— Успокойся, Борис. Сейчас выясним. Итак, чье же это мнение, Анатолий Анатольевич? Начальника главка? Заместителя министра? Министра? Или кого-нибудь из работников ЦК? Можете назвать?
Покосившись на Бориса Захаровича, Медоваров развел руками.
— Здесь не только коммунисты, но и…
Борис Захарович приподнялся.
— Я могу уйти.
Афанасий Гаврилович усадил его на место.
— У нас разговор общий. И от тебя секретов нет. А к вам, Анатолий Анатольевич, у меня покорнейшая просьба. Не надо спекулировать. Нехорошо. Состряпает иной начальничек какую-нибудь несуразицу — ошибки ведь всякие бывают, — разозлит народ и, вместо того чтобы взять вину на себя, поднимает глаза вверх. Приказали, дескать. А люди там и поумнее и поопытнее, такой глупой ошибки не допустят, и отказываться им от своих суждений тоже незачем. Вы хотите нас предупредить, что кто-то там, наверху, считает полет «Униона» несвоевременным. Я об этом ничего не знаю. Но предположим, вы правы. Тогда нам очень важно выслушать авторитетное мнение человека, который поделился с вами опасениями. Мы либо согласимся с ним, либо попробуем разубедить. Итак, Анатолий Анатольевич, кому же мне звонить? Министру?
Набатников взялся за телефонную трубку, но Медоваров удержал его:
— Извините, Афанасий Гаврилович, но я передал вам неофициальное мнение. Я не имел права.
— Почему? — удивился Афанасий Гаврилович. — Ведь это же не сплетня, а деловой разговор? А кроме того, я достаточно тактичен, ссылаться на вас не буду и попросту посоветуюсь, стоит ли отправлять «Унион».
Толь Толич не терял присутствия духа.
— К сожалению, я не уполномочен…
Поярков не сдержался, вспылил:
— Недостойная игра, Анатолий Анатольевич. За чью спину вы прячетесь? Кто или что вами руководит?
Медоваров приосанился, снял академическую шапочку и, помахивая ею перед собой, как веером, назидательно произнес:
— Мною руководит партийный и гражданский долг. Простите за откровенность, но вокруг вашего «Униона», уважаемый Серафим Михайлович, околачиваются всякие подозрительные личности. Возможно, я ошибаюсь, но трудно понять, почему некоторые из них оказались в кабине. Я также не совсем уверен, почему надо было исправлять американский анализатор.
— Мы уже это слышали, — вмешался Набатников. — Факты нужны, Анатолий Анатольевич, факты, а не подозрительность.
Его поддержал Борис Захарович:
— Нашли кого подозревать! Багрецова, Бабкина! Абсолютная нелепость.
Лицо Медоварова неприятно сморщилось, он раздраженно сунул ермолку в карман.
