Не только Нюра, но и никто в НИИАП не знал, что представляла собой редакторская деятельность Аскольдика в бытность его студентом-первокурсником. С группой таких же, как он, поборников «свободного искусства» Аскольдик организовал машинописный журнальчик «Голубая тишина». В этой «тишине» довольно громко заявляла о себе пошлость, грязненький анекдот, пляжные фотографии и блаженной памяти декадентские стишки, выдаваемые за новое слово в поэзии. Никаких серьезных политических целей журнал не ставил, был на редкость пресен и глуп. Поэтому когда выловили этот журнальчик и двумя пальцами, чтобы не испачкаться, подняли его над столом президиума комсомольского собрания, разбиравшего персональные дела сотрудников «Голубой тишины», то пришлось обвинять их скорее в глупости, чем в нарушении комсомольской дисциплины. А пошлость у нас вообще трудно наказуема. Аскольдику все же дали выговор, но, видимо, в целях профилактики и общественной гигиены.
Профилактика подействовала. Аскольдик понял, что выговор надо снимать, ибо второе взыскание, от которого он не застрахован, уже будет построже. Надо проявить себя в общедоступной печати, и Аскольдик взялся за стенгазету, где вскоре стал фактическим редактором. Аскольдика хвалили, приводили в пример как настоящего общественника, борца за справедливость, и, хотя Аскольдик писал под псевдонимом, все знали, что колючий «Чертополох» — это и есть Аскольдик.
— Узнаете? — спросил он, подводя Нюру к щиту со стенгазетой.
Чуть ли не половину только что вывешенного номера занимал злободневный материал под заголовком «Полетит — не полетит?».
Однажды Аскольдик тайно сфотографировал Пояркова, когда тот, закрыв глаза и откинувшись на скамейке, о чем-то думал. Сейчас из этой фотографии было вырезано лицо с закрытыми глазами, пририсована к нему тощая фигурка и огромная ромашка, у которой Поярков, как бы гадая, обрывал лепестки.
А вот и стишки товарища «Чертополоха».
Примечание редакции: «Эм Эс» — «Малая счетная» — электронная машина, находящаяся в комнате №6.
Проходя мимо, Поярков увидел Нюру и остановился.
— Что здесь интересного, Нюрочка?
Нюра закусила губу и, повернувшись к Аскольдику, прошептала:
— Действительно, чертополох. Сорняк, мальчишка. Нашел над чем смеяться…
Поярков прочитал стихи, вздохнул:
— Не сердитесь, Нюрочка. Мальчик далеко пойдет. Задатки многообещающие.
Темно. Сквозь стенки диска не проникает ни малейшего звука извне, изредка жужжат моторчики. Все спокойно. И в то же время здесь происходит что-то страшное, невероятное. Все человеческое существо как бы распадается на части и растворяется в пустоте. «Унион», попавший в грозовую тучу, — это не корабль в бушующем океане. Ни одному капитану не снилась такая сумасшедшая качка.
«Но неужели там, на земле, ничего не известно? — спрашивает себя Багрецов. — Как они допустили, что диск попал в грозу?» — И тут же вспоминает, что метеоприборы, которые могли бы предупредить о надвигающейся грозе, пришлось выключить. Проклятые аккумуляторы, все несчастья из-за них. Надо опять подключать приборы. Будь что будет.
Вадим ползет под каркас, подсоединяет кабель и вновь замирает в безотчетном страхе. Трудно себе представить столь острое ощущение падения и взлета. Мгновение — и тело, абсолютно невесомое, скользит вниз. Колени приближаются к подбородку. Ты сжимаешься в комочек и летишь в пустоту. Вдруг — толчок. Ноги остаются где-то у земли, а сам, как на резине, подпрыгиваешь вверх, словно тобой выстрелили из рогатки.
И опять падение. Кажется, что ветер играет диском как погремушкой, в которой чувствуешь себя горошинкой.
…Но вот гроза прошла. Друзья сидели молча, не шевелясь, — ждали, что опять налетит буря.
