Я стоял и смотрел, как у взрослого мужика подломились ноги, как он пополз в пыли, как обнял мои колени и заплакал навзрыд, размазывая слезы по чумазому лицу. Проклятая жизнь! Да что же ты с нами делаешь! Почему ни в одном мифе Древней Греции не написано, что происходило с простыми людьми, когда герои и полубоги развлекались, покрывая себя бессмертной славой? И почему мои собственные рабы смотрят на меня, как на последнего дурака? Все, кроме разорившегося вавилонского купца. На его лице написана напряженная работа мысли. Он явно понял, что я имею в виду, хотя такой подход здесь так же нов, как и моя убогая попона со стременами. Не дурак, посмотрим, на что он годится. У меня как раз появилась одна бизнес-идея.
— Работаем! — рявкнул я, окинул рабов свирепым взглядом и сунул в морду тому, кто соорудил самое непочтительное выражение лица. — Две телеги до заката должны быть полны рудой. Самого нерасторопного лишу ужина и дам десять палок!
И ведь придется и лишить, и дать, иначе уважать перестанут. Тут по-другому никак. Восток!
Зима в Дардании не так холодна, сколько промозгла. Соленый ветер, рожденный в просторах моря Ассува[39], с яростью терзает наше селение, пытаясь сорвать и унести тростниковую кровлю. Он злобится и свирепствует, налетая раз за разом с неутомимостью настоящего бога. Ветер и есть бог в нашей земле, мы считаем его живым существом. Он свистит в скалистых ущельях, срывает с верхушек сосен иголки и несет их вниз, к бушующей воде. Январь здесь неприветлив: небо затянуто тяжелыми свинцовыми тучами, которые, кажется, вот-вот прорвутся дождем, но пока они лишь угрожающе нависают над головой. Воздух влажный, холодный, пропитанный запахом моря и соли.
Волны, подгоняемые ветром, с силой бьются о скалистые берега. Они невысокие, но такие частые, словно торопятся куда-то и боятся не успеть. Вода темно-серая, почти черная, она покрыта пенными гребешками, которые тут же срываются ветром и уносятся вдаль, растворяясь в воздухе. Отовсюду слышен глухой гул — это волны разбиваются о камни с бессильной яростью.
Ветер крепчает, и вода начинает бурлить с новой силой. Волны, сталкиваясь друг с другом, бессмысленно плещутся, а потом разлетаются в стороны. Над проливом кружат чайки, но их крики теряются в шуме ветра и воды. Они то взмывают вверх, то резко опускаются, пытаясь поймать добычу, но волны слишком быстры, слишком непредсказуемы. Ветер срывает с их крыльев капли, и они сверкают, как крошечные алмазы, прежде чем исчезнуть в серой мгле. Вода, отступая, оставляет на камнях белую пену, которая тут же смывается новой волной.
Я ведь жил на Балтике, мне не привыкать к такому зрелищу. Наверное, именно поэтому и стою здесь, глядя на бушующее море как заколдованный. Я сумел полюбить вечно слякотный Питер, хоть и перебрался туда из куда более теплых мест. За любимой девушкой перебрался. Я тогда был молод и горяч, прямо как сейчас. Окончил институт, потом аспирантура, после которой остался на кафедре. Потом наступили 90-е, и выяснилось, что не тому я посвятил свою жизнь. И что я, вообще, по этой жизни лох. Неповоротливый, несовременный и не умеющий украсть то, что плохо лежит. Тогда-то и дала семья трещину, ведь в моду вошли успешные. Бедность не позор, но нищета ломает самых гордых. Не помню, кто это сказал, но в бетоне нужно эти слова отлить. Жена моя, видя, как деньги проходят мимо, сломалась. Зависть к подругам, стыд перед ними и неуемное желание хоть немного пожить красиво источили ее душу, а я никак не мог эту ее жизнь изменить. Не то что не мог, не хотел. Я ведь любил то, чем занимался. Так и мучились много лет вместе, не понимая, что надо было сделать этот шаг гораздо раньше. Она решилась первой, и я благодарен ей за это.
Я постоял на крутом берегу еще немного, а потом развернул Буяна и поскакал домой. Тут совсем недалеко, вот уже виднеется крыша отцовской усадьбы.
— Жена моя! — я чмокнул Креусу в гладкую щечку, отчего она даже растерялась немного. — Штаны выше всяких похвал. Теперь твой супруг не сотрет самое драгоценное, что есть у мужчины.
— Правда? — светлым детским взором посмотрела на меня Креуса. — Тебе понравилось?
— Еще бы, — хмыкнул я. — Если обшить снизу кожей, будет просто отлично.
— Я сделаю, — кивнула Креуса и сложила руки на выпуклом животике. — Посмотри, господин мой! У меня получилась пятка! Я раз десять распускала свою работу, пока поняла, как правильно это нужно сделать.
Я взял у нее самый обычный шерстяной носок и повертел его в руках. Вот ведь что делает с людьми хорошая генетика и десятки поколений искусных ткачих в родословной. Я показал ей, как вяжут петли, и уже через пару минут жена отобрала у меня спицы и бойко застрекотала ими, почти не делая ошибок. Только с пяткой она изрядно намучилась, но вскоре победила и эту проблему.
— А ведь очень неплохо, — сказал я, и Креуса даже порозовела от удовольствия. Она встала, подбросила в очаг косточки маслин, которыми мы здесь топим, и снова уселась в кресло.
— Надо связать подарок твоему отцу, — сказал я. — Думаю, он будет счастлив по такой-то погоде.
