Я ведь жил на Балтике, мне не привыкать к такому зрелищу. Наверное, именно поэтому и стою здесь, глядя на бушующее море как заколдованный. Я сумел полюбить вечно слякотный Питер, хоть и перебрался туда из куда более теплых мест. За любимой девушкой перебрался. Я тогда был молод и горяч, прямо как сейчас. Окончил институт, потом аспирантура, после которой остался на кафедре. Потом наступили 90-е, и выяснилось, что не тому я посвятил свою жизнь. И что я, вообще, по этой жизни лох. Неповоротливый, несовременный и не умеющий украсть то, что плохо лежит. Тогда-то и дала семья трещину, ведь в моду вошли успешные. Бедность не позор, но нищета ломает самых гордых. Не помню, кто это сказал, но в бетоне нужно эти слова отлить. Жена моя, видя, как деньги проходят мимо, сломалась. Зависть к подругам, стыд перед ними и неуемное желание хоть немного пожить красиво источили ее душу, а я никак не мог эту ее жизнь изменить. Не то что не мог, не хотел. Я ведь любил то, чем занимался. Так и мучились много лет вместе, не понимая, что надо было сделать этот шаг гораздо раньше. Она решилась первой, и я благодарен ей за это.
Я постоял на крутом берегу еще немного, а потом развернул Буяна и поскакал домой. Тут совсем недалеко, вот уже виднеется крыша отцовской усадьбы.
— Жена моя! — я чмокнул Креусу в гладкую щечку, отчего она даже растерялась немного. — Штаны выше всяких похвал. Теперь твой супруг не сотрет самое драгоценное, что есть у мужчины.
— Правда? — светлым детским взором посмотрела на меня Креуса. — Тебе понравилось?
— Еще бы, — хмыкнул я. — Если обшить снизу кожей, будет просто отлично.
— Я сделаю, — кивнула Креуса и сложила руки на выпуклом животике. — Посмотри, господин мой! У меня получилась пятка! Я раз десять распускала свою работу, пока поняла, как правильно это нужно сделать.
Я взял у нее самый обычный шерстяной носок и повертел его в руках. Вот ведь что делает с людьми хорошая генетика и десятки поколений искусных ткачих в родословной. Я показал ей, как вяжут петли, и уже через пару минут жена отобрала у меня спицы и бойко застрекотала ими, почти не делая ошибок. Только с пяткой она изрядно намучилась, но вскоре победила и эту проблему.
— А ведь очень неплохо, — сказал я, и Креуса даже порозовела от удовольствия. Она встала, подбросила в очаг косточки маслин, которыми мы здесь топим, и снова уселась в кресло.
— Надо связать подарок твоему отцу, — сказал я. — Думаю, он будет счастлив по такой-то погоде.
— У меня есть пурпур и золотые нити, — понятливо кивнула Креуса. — Царь не может носить грубую шерсть.
Правильно, — думал я. — Сначала подарим носки царю и царице, а потом, когда это станет модным, пустим нашего купца торговать. Пусть отрабатывает свою кашу, бездельник языкастый. Надо рабынь сажать за спицы. Пусть лучше вяжут, чем ткут. Это куда выгоднее для семейного бюджета.
— Эней! Креуса! — в комнату с шумом вошел отец, напустив холода с улицы. Он снял плащ, сшитый из волчьих шкур, повесил его сушиться, а потом повернулся ко мне и протянул короткое, толстое копье с железным наконечником. — Вполне неплохо. Взял им кабана только что. Как ты это сделал? Ведь железо — мягкий металл!
— Железо можно улучшить, отец, — пояснил я, — если прокалить вместе с толченым в мелкий порошок углем. Так оно становится даже тверже бронзы. Мастер Урхитешуб уже работает над этим. Если хочешь, я покажу.
— Ты знаешь, — Анхис сел на табурет и придвинулся поближе к огню, протянув к нему озябшие руки. — Я ведь думал сначала, что боги помутили твой разум, сын. А теперь я думаю обратное. Они шепчут тебе, вкладывая в твою голову свою волю. Я уже перестал удивляться чудесам, что происходят вокруг нас. Всю жизнь я управляю колесницей, а ты сделал свой хомут вместо привычного мне ярма. Получается так, что я, знаменитый на всю Дарданию воспитатель лошадей, ничего о лошадях не знаю. Сегодня я ехал на спине коня, как кентавр из северных степей. Это так необычно… Но послушай своего отца! Попона не годится! Нужно равномерно распределить вес тела, иначе мы искалечим спины коней.
— Да, отец, — понурился я. — Я пытался, но не смог. Я знаю, что на попону нужно положить седло, но у меня ничего не вышло. Поможешь?
— Помогу, — серьезно кивнул Анхис. — У меня есть пара мыслей.
— Спасибо, отец! — я совершенно искренне обрадовался. Анхис, опытнейший воспитатель лошадей, сразу увидел мою ошибку. Он нутром чует своих коняшек. По-моему, он даже разговаривает с ними, а они разговаривают с ним.
— Скажи мне, что это всё, Эней, — просящим взглядом посмотрел на меня Анхис. — Иначе чудеса не поместятся в моей многострадальной голове.
— Не всё, — покачал головой я. — Весной я уплыву, поэтому тебе придется научить людей биться в конном и пешем строю.
— В пешем строю? — непонимающе посмотрел на меня Анхис. — О чем ты говоришь, Эней? Мы от веку бьемся пешими.
— Я велел сделать длинное копье, — пояснил я ему. — Оно называется сарисса. Нужно очень много тренироваться, чтобы биться им. Это сделаешь ты, меня все равно никто не послушает. Да и уплыву я весной в Аххияву.
