Дня через два кто-то позвонил и казенным голосом сказал, что Назым Хикмет в больнице с тяжелым воспалением легких.
Пустые, нехорошие больные дни. Редкие звонки:
– Больной, товарищ Назым Хикмет просил вам передать, что чувствует себя хорошо. Просил не волноваться.
– У него высокая температура?
– Порядка тридцати восьми. Больной трудно поддается лечению. Ему противопоказаны антибиотики.
– Он спит?
– Очень плохо, почти нет.
– А настроение?
– Нервное, беспокойное. Свидания запрещены. Ухудшения не предвидится. Что передать больному?
– Передайте, передайте…
– Хорошо, я вас поняла. До свидания.
Ту… ту… ту… – подвывает гудок.
– До свидания…
Я остаюсь наедине с твоими стихами. Если бы я могла, я написала бы тебе точно такие же:Ты мое опьянение,
Никак не могу протрезветь
И не хочу протрезветь!
В голове моей тяжесть похмелья,
Колени разодраны – все в синяках.
Падая и поднимаясь,
Я весь извалялся в грязи.
Падая и поднимаясь, я упорно
Иду к твоему свету, А он
То гаснет впереди,
то зажигается.
Плохо тебе без меня, Назым? Плохо, я знаю.
На сцене Ермоловского театра на репетициях нашей пьесы «Два упрямца» каждый день умирает ученый Алексей Петрович. Его играет актер Всеволод Якут, и так много я в нем узнаю твоих примет, так много… Еще не поздно переписать финал, еще не поздно отменить смерть, найти другой выход. Какой?
Я сижу одна в темном зале, сжав зубами карандаш. На сцене больничная палата. Сейчас пойдет последний монолог Алексея. И я уже не понимаю, где пьеса, а где жизнь, где ты и где актер, потому что я слышу твои, твои и ничьи больше слова и интонации.
Алексей просит Дашу дать ему руку. Она протягивает, и он, открыв глаза, целует ее. И мне кажется, что это я сама на сцене и не на сцене, а в другой, никому не ведомой, кроме нас с тобой, жизни. И это ты сейчас поцеловал мне руку, а Якут просто повторил вслед за тобой движение твоего сердца.
Я закрываю глаза. Уже четыре дня от тебя никаких вестей. Может быть, сейчас, в эту минуту…
А ты бушевал в больнице. Ты требовал в палату телефон, ссылаясь на партийные дела, на деятельность борца за мир, на всё что угодно, требовал, требовал, требовал!
В конце концов больничное начальство сдалось, и телефон поставили. Ты стал звонить мне через каждые полчаса, но говорил то полуофициально, то иносказательно. Оказалось, что в палате ты лежал вдвоем с пожилым мужчиной, которого стеснялся. И вот новая идея – освободиться от соседа. Как? И ты говоришь врачам, что не можешь спать, потому что сосед твой храпит. Соседа немедленно убрали.
– Свобода! – ты кричишь в телефонную трубку все, что накопилось в душе за последние недели. Ты задаешь сотни вопросов и отвечаешь на них сам, ты говоришь, говоришь, говоришь и никак не может наговориться. Теперь тебе хочется удрать из больницы, и я уже боюсь, что ты действительно убежишь.Ты проболел тогда два месяца, два бесконечных месяца тревоги и отчаяния.
И вот мы наконец встретились после разлуки в театре имени Ермоловой, переполненном зрителями, в час сдачи нашего спектакля «Два упрямца». Это название пьесе дал ты, и оно тебе очень нравилось.
