— В кладовке. — Йокам открыл дверь и щелкнул выключателем. Свет мгновенно заполнил тесное пространство, и белые стены стали как будто еще белее. Нарисованная цветными мелками на задней стене картина достигала примерно семи футов в высоту, имела искаженные пропорции и выдавала детскую руку. Мужчина — обведенный черным силуэтом, красные губы и громадные, с пальцами-палочками, руки, одет в широкие багровые штаны. Идеально ровные коричневые кружки — возможно, их получили, обведя дно стеклянной банки, — изображали глаза. Несколько проведенных поперек правой щеки волнистых линий отнюдь не выглядели пугающими. Одной рукой мужчина прижимал к груди маленькую девочку, другой как будто махал далекому другу. У девочки были овальные глаза, ленточка в волосах — розовое пятнышко, почти терявшееся на широкой груди мужчины, — и желтая юбочка. Одну руку она подняла, а ее рот напоминал рваную кровавую рану.
— Какого черта?
— Вот именно, — поддакнул Йокам. — Именно так я и сказал.
Хант огляделся.
— Других рисунков нет?
— Нет.
— Кто-то же должен что-то знать.
— Соседи отмалчиваются, не хотят говорить с полицейскими. По крайней мере, на этой улице.
— Что-нибудь указывает на то, что в доме держали девочку?
— В комнате убрали. Что странно само по себе, потому что в других грязи по колено.
Хант пробежал глазами по голым стенам, отмечая места, с которых сорвали клейкую ленту. Судя по расположению, лентой приклеивали листы бумаги. Начав с угла, Хант медленно прошел вдоль всех стен. Осмотрел заляпанную стену, пол. Никаких других картин, никаких украшений, ни даже пятнышек от цветных мелков. Только несколько коротких черточек, как будто кто-то отрывал бумажные уголки. Он заглянул за желтую штору, потом наклонился, увидев что-то в дальнем углу, и осторожно поднял.
— Пуговица? — спросил, подойдя ближе, Йокам.
Хант повертел находку, прищурился.
— От мягкой игрушки. От какого-то животного.
— Что?
— Думаю, это глаз. — Хант протянул руку. — Дай пакет.
Йокам протянул ему пластиковый пакетик. Хант опустил в него пуговицу-глаз и запечатал.
— Пусть поищут здесь отпечатки. — Он выпрямился.
— Куда теперь? — спросил Йокам.
— Устал я от этого дерьма.
Хант вышел из дома на крыльцо. Люди все еще стояли тут и там тесными группками, с любопытством наблюдая за копами, не представлявшими реальной угрозы. Глядя на эти самодовольные, равнодушные лица, Хант почувствовал, как в нем закипает гнев. Повысив голос, чтобы все слышали, детектив сказал:
— Я хочу поговорить с теми, кто знает, что происходило в этом доме. — Слушатели замерли. Лица как будто замкнулись. Он видел такое миллион раз. — Здесь убили людей. Пропала девочка. Кто-нибудь может рассказать, что творилось в этом доме?
Хант отыскал взглядом сердитую женщину с малышами на руках. Он выбрал ее, потому что она была матерью и потому что жила по соседству.
— Помочь может любая мелочь.
Лицо женщины оставалось холодным, отстраненным. Хант снова прошел взглядом по толпе, но увидел только злобу и недоверие.
— Пропала девочка!
Призыв не нашел отклика. Он был копом, а на этой улице копам не верили. На глаза ему попалась стоящая на углу крыльца банка с краской. Этикетка давно выгорела и побелела, крышка заржавела. С удивившей его самого яростью Хант пнул ее ногой. Описав в воздухе дугу, банка шлепнулась на землю, изрыгнув что-то серое.
Несколько секунд Хант смотрел на разлетевшиеся брызги, а когда поднял голову, увидел у бордюра шефа. Тот только что появился и даже не выключил мотор. Сложив на груди руки, он стоял возле открытой дверцы и хмуро смотрел на детектива. Их глаза встретились, и после долгой паузы шеф покачал головой. Медленно.
Хант выждал два удара сердца и повернулся к открытой двери. Из дома на него накатил запах смерти.
Бертон Джарвис вышел из гаража в двадцать минут седьмого. Он не спал всю ночь, держался на текиле и амфетамине, и теперь в черепушке горел запал, что-то жаркое и яркое. Что-то похожее на страх. Злой и недовольный, он был преисполнен сожалений, не имеющих никакого отношения к добру и злу. Голова шла кругом от мыслей о риске и последствиях того, что, по всей вероятности, делать бы не следовало. Того, за что его могли схватить.
Он пошатнулся, остановившись на сырой серой прогалине между деревьями; чувствуя, как расползается по лицу ухмылка.
Улыбка завяла, пока Джарвис возился с замком, и умерла насовсем, когда на коже выступил пот. Пошатываясь, он побрел по тропинке к дому. Глазные яблоки чесались, в нос как будто залили расплавленный воск.
