- Анна-Фредерика, познакомься с Чернушкой. Видишь, какая она маленькая?
И вдруг сзади - шипение.
Я замер. Потом осторожно опустил котенка на землю. Повернулся и говорю:
- А это котенкина мама.
У морковки глаза стали круглые.
Заплатка стоит, готовая к бою. Вполморды - желтое пятно. Шерсть вздыблена, в глазах - отчаяние. Потому что это я человек, она всего лишь кошка. Но я стою между ней и котятами. И это серьезно уравнивает шансы.
Я представил, что это не кошка, а молодая женщина. А вокруг и ночь и вой и грохот...
Взял девчонку поудобнее и отступил в сторону.
Морковка затихла, словно что понимает. Я обошел Заплатку кругом и вышел из сарая.
Сидел на крыльце и смотрел, как темнеет.
А потом Заплатка появилась. Сама подошла и нас обнюхала. Девчонка морщилась, когда кошка её усами задевала.
Заплатка повернулась и ушла обратно в сарай. Домой, к детям.
А мне почему-то вдруг стало очень обидно.
Повернулся, а там она стоит. Я и не видел, как подошла. Увлекся с дверью.
Она на меня смотрит и говорит:
- Девочку пора кормить.
Я говорю:
- Я знаю.
И стоим друг на друга пялимся. Как два идиота.
Потом Марта усмехнулась и говорит:
- Ты сильный.
Я на развороченную дверь смотрю и говорю: да?
Она говорит:
- Но молотка в руках сроду не держал. Я же вижу. У тебя под другое руки заточены. Поэтому и не выходит. Вот шпаги, ружья - это твоё, верно?
Я говорю: наверное.
Она говорит:
- Почему вы, мужчины, просто не можете быть дома? А? Объясни мне, солдат!
Я говорю: не знаю.
Она говорит:
- Почему вам обязательно нужно куда-то идти - и кого-то там убивать?
Я не знаю, что ответить.
Она говорит:
- А потом еще желательно сдохнуть где-то там, вдали от дома - в грязи и вонище!
Я молчу.
Она помедлила и говорит:
- Тогда вы будете счастливы, да?
Повернулась и ушла в дом. А я смотрю ей вслед, и у меня внутри - пустота. Словно вырвали что-то очень важное и теперь нити свисают.
Наверное, она что-то почувствовала. Женщины в этом смысле вообще тоньше устроены. Как барометр.
Я зашел в сарай и вытащил сверток. Длинный, почти в мой рост. Снял мешковину, проверил и завязал обратно. Потом взялся за пистолеты. Заводил каждый и нажимал на спуск. Не то, чтобы дергался. Просто надо было себя чем-то занять.
Хотя - не без мандража, конечно.
Потом разобрал вещи. Морковкины - в одну сторону, свои - в другую. Из своих назавтра отобрал солдатскую куртку, рубаху, чулки, бриджи. Все чистое, как на парад.
Деньги, бумаги. "Завещаю своей дочери Анне-Фредерике..." и так далее.
Все, кажется.
А потом я вспомнил, что сказала Марта в день нашей встречи.
Во дворе - бочка, в бочке - вода. В воде закат отражается. И моё лицо заодно.
Cмотрю на себя и думаю - где красивый? Чего она выдумала?
А потом подумал - правильно, наверное. Может с нами, мужчинами, это тоже работает? Мы нужны женщинам, а они - нам. Мужчина постоянно должен доказывать женщине, что она - лучшая в мире. Иначе он не мужчина, а сапожная подошва. Чтобы мы из угловатых, негибких, жестких, туповатых становились такими, как есть - мы должны отдавать.
Это же просто. Если воду не вычерпывать, она уходит. Может, мы тоже пересыхаем, как колодцы?
И тогда, блять, в нас выстрелить надо, чтобы вода появилась?!
Когда совсем стемнело, я поднялся на крыльцо и открыл дверь. А там - она. Вроде как случайно в сенях стоит.
Я на нее смотрю, а она отвернулась. Только... я знаю, что она меня видит. Не глазами, всем телом. И она знает, что я знаю.
Стоим, дыхание друг друга слушаем.
А потом я сделал шаг. И другой. И как-то само собой получилось, что мы стоим рядом, и кажется, что кожа у неё в темноте тихонечко светится.
Прижал к себе. Она затихла и в грудь мне упирается. Лапки мягкие, как у котенка.
Я говорю: привет.
Спящая змея проснулась. Открылись двери лавок, зашумели люди. По пыльной чешуе зацокали каблуки и копыта. Цок, цок, лошадка! И улыбается.
Я посмотрел наверх. Небо в просвете домов чистое, света достаточно.
Перевёл взгляд на лавку портного. Ножницы большие и белые, нитки зеленые. Все четкое и яркое. Отсюда до вывески пятьдесят два шага - я проверял.
Потом задернул занавески, чтобы осталась только узкая щель. Взял стул и устроился у окна. Аркебузу поставил к стене, кувшин с водой - на пол, по левую руку.
И стал ждать.
Потому что однажды просыпаешься ночью, а вокруг темно - и душно, и грохот, и скрип, словно за стеной перетаскивают мебель. А потом, без перехода, гул голосов, который отзывается во всем теле. Только слов не разобрать, словно это кошмарный сон. Одни вибрации, низкие, тяжелые, тягучие, как патока. И этих в голосах звучит тоска и ужас - оттого, что обладатели голосов знают, что им предстоит совершить.
