Небо окрасилось в цвет сапфира, любимого камня Алиеноры, а маленькие облачка казались нежными, как ручное кружево. Она сидела на скамье под окном, наслаждаясь теплом апрельского солнца. В последнее время королева сильнее ощущала холод, и всерьез подумывала принять предложение Джоанны провести следующую зиму в Тулузе.
Алиенора сказала об этом своей компаньонке, и аббатиса озорно улыбнулась.
– Не возьмешь ли меня с собой, хотя бы на конных носилках, мадам? Мне так хотелось бы повидать Тулузу.
Алиенора тоже ответила улыбкой, поскольку с первых дней в аббатстве Фонтевро прониклась к Ализе симпатией.
– Я хочу кое-что обсудить с тобой. Одна из моих внучек поступает в Фонтевро послушницей.
Аббатиса уже знала об этом – женские монастыри радовались приходу знатных молодых женщин, и Алиса Блуасская была богатой добычей.
– Я буду счастлива за ней присмотреть, мадам, – пообещала она, – и мы сделаем небольшое исключение из правил, чтобы она могла иногда тебя навещать.
Прежде чем Алиенора успела ответить, в дверях появилась дама Амария.
– Мадам, только что прибыл гонец от короля. Он заявляет, что должен немедленно говорить с тобой.
– Тогда пришли его ко мне, – приказала Алиенора.
Вскоре в комнату провели придворного рыцаря Ричарда, одного из тех, кого она хорошо знала и любила. Но при первом же взгляде на лицо посланника ее улыбка исчезла.
– Мадам, твой сын… – он опустился перед ней на колено, дрожащей рукой протянул королеве письмо. – Он тяжело ранен и… и просит тебя приехать к нему под Шалю.
Женщины заахали в ужасе, но Алиенора не испытывала удивления, только жутковатое чувство, что ей уже доводилось переживать такой момент. Как будто она всегда знала, что настанет день, когда ей придется вот так стоять и слушать, и кто-то скажет, что ее сын умирает. Она проглотила подступивший к горлу комок, и аббатиса с Амарией бросились ее поддержать, но Алиенора стряхнула их руки.
– Надежда… – она судорожно сглотнула. – Надежда есть?
Рыцарь не знал, что более жестоко – внушать ложные надежды или окончательно похоронить их.
– Он… он очень плох, миледи.
Алиенора на мгновение прикрыла глаза, потом подняла голову, расправила плечи, казавшиеся слишком хрупкими для столь тяжелой ноши.
– Я буду готова выехать через час.
Андре не верилось, что Ричард умирает. Несмотря на серьезность известия, он отказывался его принимать. Все сто миль дороги между Шатору и Шалю он почти не думал ни о чем другом, только убеждал себя, что кузен поправится, как это бывало раньше. Но вера в силы Ричарда не мешала Андре действовать как можно быстрее. Меняя лошадей, он сумел проделать весь путь всего за два с половиной дня – королевские гонцы позавидовали бы такой скорости, – и достиг Шалю в первую пятницу апреля, перед закатом.
После прибытия в осадный лагерь спокойствие, разлитое в воздухе, придало ему мужества – ведь если бы король и вправду умирал, кругом царили бы паника и суета. Но солдаты занимались своими делами, словно ничего не случилось. Требушеты били по стенам замка, поднимая облака пыли и щебня с каждым ударом, несколько людей Меркадье возводили виселицы. Андре спросил о Ричарде, ему сообщили, что король квартирует в деревне, и вскоре он уже шел сквозь клубы пыли за сержантом. Ричард никогда не заботился о формальностях и гордился тем, что с ним может поговорить любой из солдат. Но теперь перед дверью маленького каменного дома стояли стражники, и Андре сказали, что для входа требуется разрешение.
Один из стражников скрылся в доме. Андре ждал, чувствуя, как по спине стекает холодный и липкий пот. Когда дверь снова открылась, он оказался лицом к лицу с кузеном Ричарда. Морган выглядел таким удрученным, что слова были излишни. Он схватил Андре за руку, втащил внутрь, и когда их глаза встретились, медленно покачал головой.
Андре остановился у двери спальни, внезапно ему стало страшно двигаться дальше, он с ужасом осознал, что увидит за этой дверью. В нос сразу же ударила вонь, чересчур хорошо знакомая – так поле битвы воняет разлагающейся плотью, гниющими ранами и приближением смерти. Комнату освещали тусклые масляные лампы. В уголке сгорбился Арн, он глядел на Шовиньи, с которым давно был знаком, и не узнавал его. Гийен де л, Этанг поднялся навстречу Андре. То же сделал и аббат Ле-Пен.
– Он уснул, слава Богу, – тихо произнес он. – Это единственная его возможность облегчить боль.
