Ральф де Коггесхолл писал, что Роберт де Нонан, брат епископа Ковентрийского, скончался в тюрьме от голода, и я не вижу причин сомневаться в этом, поскольку Ричард не простил бы Нонану вызывающего поведения во время их конфронтации в Майнце. Но Робер был схвачен в 1194 году, а умер в Дуврском замке в 1195 году, а значит, все-таки получал какое-то пропитание, иначе не протянул бы так долго. Я могу сделать вывод, что он находился на диете из воды и хлеба. Его брат епископ, тесно сотрудничавший с Джоном, оказался куда удачливее – он умер в тихом французском изгнании в 1197 году.
Читая ряд фрагментов «Королевского выкупа», иные читатели могут ощутить подобие дежавю: сцена в саду с Джоанной и Джоном после того, как он покаялся перед Ричардом в Лизье; сцена в главе 33, где Алиенора обвиняет Джона в предательском сговоре с королем Франции. Память вас не подводит – варианты обеих появились сначала в «Земле, где обитают драконы». А поклонники моих детективов заметят эпизодические появления Джастина де Квинси и его заклятого врага Дюрана де Керзона: оба они служат Алиеноре, как служили со времени публикации «Человека королевы».
Некоторых читателей могла удивить расплывчатость моего описания неприглядного эпизода войны между Ричардом и Филиппом в главе 33, где я рассказывала, как оба короля ослепляли пленных и каждый обвинял другого в том, что он первым начал цепь злодеяний. Французский летописец Гийом ле Бретон утверждал, что Ричард в ярости приказал ослепить французских пленных, после того как несколько тысяч его валлийских наемников были перебиты из засады. Английский хроникер Роджер Ховеденский также описывает ослепление пленных, но указывает на французского короля как на изначального виновника. Историки склонны доверять летописцам из Англии, поскольку те были более независимы от Анжуйских королей и не сочиняли придворных историй, как Гийом ле Бретон и Ригор, а потому относились к Генриху и его сыновьям более критично, чем французские хронисты к Филиппу Капету. Особенно это справедливо в отношении Роджера Ховеденского, который считается одним из самых уважаемых историков двенадцатого века. Тем не менее, мне трудно определить, которая из этих противоречивых записей, Ховедена или Гийома ле Бретона, больше похожа на правду. Быть может, это потому, что я могу представить обоих, и Ричарда, и Филиппа, отдающих такой приказ в приступе королевской ярости, и не сомневаюсь, что к тому времени их соперничество стало очень жестоким и личным. Поэтому я, в конце концов, решила включить в роман обе записи о жестокости королей, а потом рассказать о своем двойственном отношении здесь, в авторских заметках, чтобы позволить читателям самим составить мнение.
Нам неизвестна судьба кипрского жеребца Ричарда, Фовеля. Если верить поздним легендам, Ричард отправился на нем во вторую битву при Яффе, и когда конь был убит, Саладин послал английскому королю жеребца, чтобы отдать дань его смелости. Только это неправда. Отплывая по морю в Яффу, Ричард не взял с собой Фовеля. В момент неожиданного нападения Саладина на его лагерь у Ричарда было только одиннадцать лошадей, найденных в Яффе или захваченных у сарацин. И конечно, Саладин не посылал ему во время битвы никаких коней. Дар, два арабских скакуна, был преподнесен Ричарду братом Саладина, аль-Маликом аль-Адилем, и произошло это позже, ведь даже самый благородный человек не станет обеспечивать противника новым конем в разгар битвы. Фовель пребывал в безопасности, в конюшне в Акре, пока его хозяин доводил до блеска легенду о Львином Сердце. Я уверена, что Ричард озаботился доставкой Фовеля и двух своих арабских коней в Европу – в их мире лошади ценились очень дорого, особенно такие, как Фовель. Поэтому, если Фовелю повезло не попасть в роковой шторм на море, они с хозяином вполне могли воссоединиться после того как Ричард обрел свободу. Летописец упоминает его дикого ломбардского жеребца. Поскольку имя боевого ломбардца до нас не дошло, я назвала его Ардженто.
