— Это конечно, — согласился Харднетт. — Но все же не укладывается в голове, как может называться искусством отсутствие одновременно и формы и содержания. Искусство — это… Это, прежде всего, отношение автора к выбранному объекту, выраженное через воссоздание автором данного объекта. Единство содержания и формы. Желательно — гармоничное. Ведь так, Эльвира? Или нет? Или я в силу своего дилетантства что-то путаю?
— А вы забавный.
— И все же?
Теперь уже девушка кивнула в сторону одной из висящих на стенах работ и спросила:
— Где здесь отношение автора к объекту?
— Нет здесь отношения, — легко согласился Харднетт. — Отсутствует. Может, и есть оно у автора, и скорее всего, есть, но он не смог его выразить. За неимением таланта. Потому это, конечно, тоже никакое не искусство. Но тут хоть объект в наличии. У абстракционистов и того нет.
— Допустим, они выражают свое отношение к отсутствующему объекту. Или даже — к отсутствию объекта. Что вы на это скажете?
— Игра все это, — не принял полковник всерьез подобные утверждения.
— Игра, — не стала спорить Эльвира, лишь добавила: — Азартная.
— И рискованная.
— В чем риск?
— Как в чем? — Харднетт пожал плечами. — Объяснить?
— Ну да, конечно, — кивнула девушка. — Если не затруднит.
— Не затруднит. — Полковник глотнул пива, вытер губы салфеткой и пустился в рассуждения: — Вот смотрите, Эльвира. Некто, пожелавший остаться неизвестным, заплатил на последних торгах аукциона Сотбис сорок миллиардов талеров за работу Марка Ротко под названием «Шафранная полоса». Так, кажется, она называлась?
— Ну-у… — Девушка сделала последнюю затяжку и вдавила окурок в дно глиняной пепельницы. — Так.
— Вот. Спрашивается, что купил этот состоятельный аноним?
— Как что? — не поняла Эльвира. — Картину «Шафранная полоса».
— Глупость говорите, дорогая моя.
— Не понимаю…
— Он купил не картину, он купил зависть к себе многих миллионов сограждан. Вникаете? Просто зависть. Черную зависть, а не «Шафранную полосу».
— А зачем ему зависть? — откровенно удивилась Эльвира.
— На хлеб намазывать, — ухмыльнулся Харднетт. — Или для самоутверждения. Я продолжу мысль?
— Да-да.
— Так вот. Черное это чувство зиждется исключительно на вере тех самых многих миллионов обывателей в то, что картина «Шафранная полоса» действительно стоит сорок миллиардов талеров. А представьте, что они в одночасье перестанут в это верить. Возможно такое? Легко. Сколько тогда будет стоить эта самая «Шафранная полоса»? Как думаете?
— Не знаю.
— Нисколько, Эльвира. Ноль талеров и ноль сантимов. — Полковник показал пальцами эти нули. — Ноль и ноль. Вот в чем риск игры.
— Погодите, Влад, но что может заставить всех и сразу отказаться от подобной веры?
— Да что угодно. Не знаю… — Харднетт пожал плечами. — Самый малый пустяк. Люди за свою многовековую историю массово отказывались от веры и в более значительные вещи, чем какие-то сорок миллиардов федеральных талеров за кусок серой дерюги, перечеркнутый дешевой краской шафранного цвета. Бывало. И не раз. Впрочем, зачем я это вам рассказываю? Вы сами все прекрасно знаете. Не так ли?
Эльвира улыбнулась:
— Нет, Влад, все же вы очень забавный. Очень.
— Находите?
— То вы говорите про сорок миллиардов — «такие деньжищи», то уничижительно обзываете их же «какими-то».
Харднетт вымученно усмехнулся и всплеснул руками: мол, что поделать, если я такой вот. А вслух произнес:
— Все в мире человека относительно, а сам человек противоречив.
Эльвира тут же зацепилась за эту проходную мысль.
— Вы, Влад, на самом деле считаете, что все на свете относительно? — лукаво прищурившись, спросила она. — Вы не верите в Абсолют?
— В ту штуку, которая незыблема, окончательна и служит эвфемизмом понятию «Бог»? — уточнил Харднетт.
— Ну да, в то, что так незыблемо и окончательно.
— Окончательно, как «Черный квадрат» Малевича?
— Как…
Харднетту порядком надоело тянуть пустой разговор, но прервать его на полуслове, встать и спастись бегством, было бы с профессиональной точки зрения низшим пилотажем, а с человеческой — просто нетактично. Поэтому он через силу продолжил светскую болтовню:
— Видите ли, дорогая моя Эльвира, с черным квадратом Абсолюта на поверку не так все просто.
— Неужели?
— Уверяю вас. Я пожил, я побродил… — Он перегнулся через стол и прошептал: — Только вам, Эльвира, и только по большому секрету.
— Могила, — прошептала она, мигом включившись в игру.
— Дело в том, что, когда подходишь к этому страшному квадрату ближе, видишь, что его чернота вовсе не абсолютна. Она испохаблена такими вот мелкими-мелкими светлыми трещинками. И это те самые трещинки, Эльвира, в которые проваливаются смыслы. Вывод: если и существовал когда-то Абсолют, он давно уже разабсолютился. — Харднетт откинулся на спинку стула. — Теперь аплодируйте, я все сказал.
— Пойдем? — неожиданно предложила она.
— Обязательно, — с готовностью согласился Харднетт. — Но можно уточнить — куда?
— Ко мне.
— Слетаем в Сити?
— Я снимаю номер в «Златы Врата».
Через двадцать минут они уже стояли перед номером 306.
