Когда об этом доложили Ёсинобу, он вызвал к себе Сагава и Хаяси и, прежде всего, похвалил их за отвагу:
– Люблю бравых солдат! – сказал он. Однако потом понизил голос и заговорил по-другому: – Воины, у меня есть совершенно секретный план передислокации в Осака… Поймите, я не вправе сейчас все вам рассказывать… Только сохранив все в строжайшей тайне, мы сможем одержать победу… Не беспокойтесь понапрасну, положитесь на меня…
У самураев захватило дух от сознания собственной исключительности. Они решили, что секретный план состоит в том, чтобы окопаться в гигантском Осакском замке – крупнейшей крепости западной Японии – и насмерть биться с киотосцами. Вернувшись в казармы, они именно так и разъяснили его рядовым самураям. Вскоре брожение в войсках Аидзу полностью утихло, и все стали в один голос уверять друг друга, что нужно как можно быстрее уходить из Киото.
Когда и об этом доложили Ёсинобу, то он сначала удовлетворенно кивнул («Вот как? Значит, все успокоились?»), но потом на несколько мгновений отставил в сторону чашку с чаем и едва заметно вздохнул. Ну почему все его военные хитрости всегда сводятся к тому, чтобы он сохраняет своих людей, а не громит войска противника? Может быть, он вообще не вовремя родился?… Ёсинобу снова поднес ко рту чашку с чаем… Но с последними каплями напитка ушли из головы и эти глупые сомнения. Ёсинобу заторопился. Он решил, что из Киото нужно выйти уже нынешней ночью, и приказал немедленно начать подготовку к походу.
Много лет спустя, уже старый и немощный, Ёсинобу не раз мысленно возвращался к этой ночи. Мало кому за свою жизнь удалось пережить столько драматических событий, но все же в память Ёсинобу глубже всего врезалось именно то, что происходило ночью двенадцатого числа двенадцатого лунного месяца третьего года Кэйо (ночь на 7 января 1868 года).
В тот вечер он собрал во дворе замка несколько тысяч самураев и приказал открыть бочки с рисовым вином. Каждый получил по глиняной чашке для сакэ, на простой, непокрытой глазурью поверхности которой золотом сиял герб – павлония[122]. В свое время эти чашки преподнес Ёсинобу буддийский монастырь Хигаси Хонгандзи, который выступал в поддержку бакуфу. Ёсинобу первым поднес чашку к губам и осушил ее. За ним разом выпили все остальные, после чего вдребезги разбили свои чашки. В Японии это издавна в обычае у воинов, уходящих на фронт.
Солнце село. В шесть часов вечера в непроглядный мрак, открывшийся за воротами замка Нидзёдзё, вышел первый отряд. Шли без огней, лишь в голове каждого отделения одинокими точками качались бумажные фонари. Чтобы отличить «своих» от «чужих», каждый самурай, покидая замок, повязал рукав полоской белой материи, и только Ёсинобу, который ехал верхом в середине колонны, прикрепил на свою черную, с фамильными гербами, парадную форму две белых полоски, чтобы показать, что он – сёгун.
Вереница колыхавшихся белых полосок скоро исчезла в темноте; колонна прошла по тракту Омия до Третьего проспекта, повернула к западу, вышла на улицу Сэмбон и на развилке повернула на Тоба[123]. Городские кварталы остались позади.
Ёсинобу уходил из Киото. Когда в темноте скрылись огни Седьмого проспекта, душу сёгуна стал постепенно наполнять холод. Пять лет прошло с тех пор, как он, тогда еще сёгунский опекун, впервые на десять дней приехал в столицу. Наверное, ни один правитель династии Токугава не был за свою жизнь столь занят, как был занят Ёсинобу все эти пять лет. Все силы свои отдавал он служению государю и стране – и все впустую… И вот теперь он покидает Киото, бежит, словно какой-нибудь изгнанник…. Обычно Ёсинобу мог усилием воли подавить жалость к самому себе, но сейчас по его лицу безостановочно текли слезы. Размышляя о том, что он уже никогда больше не увидит столицу, Ёсинобу, словно юная девушка, весь оказался во власти нахлынувших на него сентиментальных настроений и теперь изо всех сил старался сдерживать себя. Сжимая поводья, всадник сидел в седле совершенно прямо, слегка запрокинув голову назад, и даже ехавший рядом Мацудайра Катамори не догадывался, что сёгун плачет.
Ёсинобу и здесь оказался прав: ему больше никогда не довелось ступить на землю старой столицы Японии…
Вечер застал их в Хираката[124].
К Осакскому замку колонна подошла около четырех часов пополудни. Решение уйти из Киото было принято совершенно внезапно, поэтому в замке Ёсинобу и его людей не ждали, и даже ужином могли накормить одного только сёгуна. Свой ужин Ёсинобу собственноручно поделил поровну и отдал половину Мацудайра Катамори…
Таким образом, на вершине пирамиды власти в Японии оказалось новое киотосское правительство – фактически, Ивакура Томоми и его люди из клана Сацума. Пытаясь спровоцировать Ёсинобу и верные ему войска, они продолжали требовать немедленного исполнения императорского указа. Сюнгаку и Ёдо делали все возможное для того, чтобы смягчить эти требования, но тут вспыхнули беспорядки в Эдо.