В кабинете повисла гнетущая тишина. Взгляд полковника оставался прикованным к кончику карандаша. Фрунзэ как будто прилип к спинке стула, его руки бессильно свешивались. Пораженный странным молчанием, Лучиан не решался выпустить из рук тетрадь. Только полковник словом или знаком мог снять это оцепенение. Но он, будто зачарованный, глядел на карандаш и не спешил. Так прошло несколько нестерпимо долгих, мучительных минут.
Наконец Панаит поднял голову, и на его лбу резко обозначились две глубокие складки. Он тоже откинулся на спинку стула, опершись о край стола, и заговорил так тихо, будто его голос с трудом преодолевал плотную завесу тишины.
— В конце концов, какая связь между Тибериу Пантази и делом Кодруца Ангелини?
Слова полковника прозвучали как вопрос и в то же время как предупреждение: надо быть настороже, в этом причудливом переплетении судеб может скрываться нить, связывающая этих двоих, соединяющая прошлое и настоящее.
— Разрешите, товарищ полковник? — обратился к нему Лучиан и осторожно положил тетрадь на стол.
Полковник утвердительно кивнул.
— Я хотел бы напомнить, что завтра, в шесть часов, Павел Дюган явится к Марии Ангелини, чтобы забрать конверт. Нам остается лишь ждать. Может, после этого визита мы решим хотя бы один из многих вопросов.
Лучиан еще не уловил, как оценивает перспективу завтрашнего дня полковник, а в разговор уже вступил Фрунзэ:
— Я напомню некоторые исходные данные… — Он говорил как человек, раздраженный недальновидностью своих собеседников, не удостаивая их даже взглядом. Он не отрывал глаз от зажигалки и пачки сигарет. — Во-первых, процесс при закрытых дверях. Во-вторых, закрытый гроб. В-третьих, дело военного трибунала исчезло из архива, как и другие документы. В-четвертых, последнее желание осужденного на смертную казнь, который после приведения приговора в исполнение оказался где-то за границей…
— Что ты хочешь этим сказать? — прервал его Панаит.
— Я хочу спросить: Кодруц Ангелини жив или мертв? Из дневниковых записей Марии Ангелини можно с уверенностью сделать вывод, что процесс Кодруца Ангелини был не чем иным, как инсценировкой. — Глаза Фрунзэ горели. Будто прокурор, зачитывающий обвинительное заключение, он вытянул руку, указал на лежавшее перед полковником раскрытое дело и безапелляционным тоном закончил: — Но что-то у авторов инсценировки не получилось. Не нам, народной власти, было адресовано завещание. И вот теперь благодаря этому завещанию мы можем раскрыть план, который был задуман в далеком прошлом, чтобы стать реальностью в настоящем. Для того чтобы убедиться, что дело обстоит именно так, предлагаю потребовать проведения эксгумации. Я уверен, что мы обнаружим в гробу кирпичи! — У Фрунзэ по-прежнему было сердитое лицо. Он вспотел и шарил в карманах, отыскивая платок.
Лучиана разбирал смех, но, сознавая серьезность момента, он сдерживался.
— Ты прав, капитан Фрунзэ, все события подводят к этому, — согласился Панаит, и Фрунзэ тут же просветлел, лицо его приобрело обычное веселое выражение. — Мы запросим у прокуратуры разрешение на эксгумацию.
— Я убежден, что Ангелини жив, — настаивал Фрунзэ.
Лучиан возразил:
— Тебе не кажется, что в этом случае он дал бы о себе знать матери?
