Он напряженно ждал, как отреагирует Пряников на то, что в автомашине вместе с его зазнобой находился «третий лишний» — Прудков. Майор Орач вычислил: за рулем мог сидеть только Прудков-Кузьмаков, превосходный автомеханик и, должно быть, ас-водитель. Не сама же Тюльпанова преодолела сто семьдесят километров за час сорок пять, проскочив два больших, со сложным уличным движением города: Донецк и Мариуполь. По всей вероятности, третьим человеком в машине, стрелявшим из автомата по дежурному на Тельмановском посту ГАИ, был Дорошенко. Но это лишь предположение, не подтвержденное фактами. А вдруг стрелявшим был не Дорошенко-Победоносец, а третий бородач «Юлиан Иванович Семенов»? И Пряников это знает... Ошибись майор милиции в этом эпизоде, Пряников усомнится и во всем остальном. Так пусть же аналогии и ассоциации работают на розыскника. Поэтому побольше обтекаемых формулировок, многозначительных намеков. А факты — только самые достоверные.
Пряников нервно пошарил по карманам, извлек пачку сигарет. Большие сильные руки дрожали. Сунул было сигарету в рот, но не оказалось спичек. Скомкал и пачку, и сигарету.
— Стерва! Доигралась! — вырвалось у него.
— Вы об Алевтине Кузьминичне? — посочувствовал Иван Иванович хозяину разбитой машины. — Петр Прохорович, надеюсь, вы понимаете, разговор наш официальный, и должен быть запротоколирован.
Пряников это прекрасно понимал и против протокола не возражал. Иван Иванович отметил про себя, что собеседника нимало не удивил тот факт, что Кузьмаков был с Тюльпановой, не возражал он и против предположения, что в машине был третий! А вот Алевтина Кузьминична это напрочь отрицала. Так что данные о том, кто был с Тюльпановой или кто бы мог быть, необходимо в протоколе четко зафиксировать, с выверенными формулировками, от которых бы позже не открестился Пряников и которые не позволили бы Тюльпановой двояко толковать один и тот же факт.
— По сведениям ГАИ, вам не везет на машины. Вот и в прошлом году...
— Возвращался из Мариуполя, какой-то гад ослепил. «Волга» пошла прахом. Но главное — погибла женщина. Со мной ехала одна семья. Отец — выпивоха, девчонка в девятом классе, умница. А по моей вине, можно сказать, осиротела. Суд установил мою невиновность... Но совесть-то гудит... Простить себе не могу, — сокрушался Пряников так искренне, что если бы у Ивана Ивановича не было на эту тему разговора с Лазней («Угрохает Петя эту дуреху Вальку»), он бы поверил в чистосердечное раскаяние Петра Прохоровича.
— Лишилась девчонка кормилицы, — подыграл Иван Иванович собеседнику, — моральной опоры.
— Я ей материально помогаю, — вздохнул Пряников.
— Хватает на жизнь? Девятый класс — невестится девочка.
— Должно хватать.
— Если не секрет, сколько?
На этот вопрос Пряников предпочел бы не отвечать, но деваться некуда.
— Двести до совершеннолетия. По истечении этого срока — по сотне до замужества, а если поступит в институт, — врачом мечтает быть, — то до выпускного вечера...
— По двести! — воскликнул Иван Иванович. — Не обременительно?
— Разве человеческую жизнь в деньгах оценивают! — сокрушался Пряников. — А наша совесть?
«Совесть — это убедительно!» — с сарказмом подумал Иван Иванович.
— Кстати, я вам не представился: майор милиции Орач.
— Ну что за формальности! — поспешил Пряников заверить собеседника в своей лояльности.
— Петр Прохорович, как же случилось, что Алевтина Кузьминична Тюльпанова оказалась в вашей машине?
— Моя близкая подруга... После аварии у меня отобрали права, а она водит машину неплохо. Я и оформил на нее доверенность. А тут приходит вся в слезах: «Умирает мать. Может, надо будет свозить ее к профессору». Говорю: «Бери «Жигули». Да только как ты управишься: в один конец без малого тысяча километров и обратно...» А она: «Не первый раз». Раньше она ездила с мужем. Я не возражал, — сокрушался Пряников.
И было из-за чего! Вторая машина разбилась! Если в год — по машине...
— Петр Прохорович, нескромный вопрос: давно у вас с Алевтиной Кузьминичной?
— Шестой год. А это важно?
— Для понимания глубины человеческих отношений. Вы ей доверили новую машину, а она ее передоверила... Кстати, у Прудкова, оказывается, нет прав. И вообще при нем не оказалось никаких документов. Надо установить личность. Он ссылается на вас, мол, начальник участка подтвердит, кто я такой.
— Работал... Но уволился. Сейчас с шахты многие бегут: порядки кончились, заработки тают, как Снегурочка на солнышке. Ну и кто куда... — Пряников поморщился, давая понять, что ему неприятно вспоминать о «дезертирах трудового фронта».
— Если не секрет, где вы познакомились?
— С Прудковым?
— И с Прудковым... Но я имел в виду Тюльпанову.
— С Прудковым — в нарядной участка. Пришел: «Примите на работу». Люди были нужны, я подписал заявление: «Иди к бригадиру, что он скажет». У нас на участке такой закон: последнее слово — за бригадиром. Ему с людьми работать, ему и подбирать их.
— Вот так сразу и приняли? — постарался как можно искренне удивиться Иван Иванович. — А если он до этого никогда и в шахту не спускался?
Пряников просветлел, улыбнулся.