«Да, оратор он хороший, но для того, чтобы стать сёгуном, этого маловато», – продолжал размышлять Сюнгаку. Сложившийся в его голове образ Ёсинобу приходилось в мучениях пересматривать.
Между тем сам Ёсинобу не придавал страданиям Сюнгаку большого значения. Он знал, что Сюнгаку и многие другие умные аристократы постепенно отходят от незамысловатой теории «изгнания варваров», столь популярной в годы Ансэй, просто потому, что остановить процесс открытия страны уже невозможно. Однако сейчас явно сойти с позиции изгнания чужеземцев – значит лишиться благожелательного отношения императорского двора и поддержки общественного мнения внутри страны. Иными словами, следование лозунгу «изгнания варваров» было чисто тактической мерой, призванной замаскировать стремление к открытию страны.
Пытаясь найти общий язык с сёгунским опекуном, Сюнгаку пришел в кабинет Ёсинобу в эдосском замке и еще раз в открытую изложил свою позицию. Однако Ёсинобу не соглашался, снова и снова объясняя, что такое лицемерие по отношению к иностранным государствам ничего, кроме вреда, принести не сможет, и Сюнгаку, в конце концов, уступил:
– Буду следовать Вашим указаниям! – произнес он и переменил свое мнение в пользу открытия страны, продемонстрировав таким образом, что он не только умный политик, но и преданный своему господину самурай.
Однако как руководитель сёгунского правительства Сюнгаку сразу же столкнулся со значительными трудностями. Дело в том, что вскоре из Киото в Эдо должны были выехать императорские посланники, имевшие на руках «высочайшее требование об изгнании варваров». Этими посланниками были Средний советник Сандзё Санэтоми и военачальник Анэгакодзи Кинтомо, оба – самые радикальные сторонники скорейшего выдворения из страны иноземцев. Отказавшись принять рескрипт о высылке иностранцев, и военное правительство, и сам Сюнгаку продемонстрируют неслыханное непочтение к императору.
Впрочем, Ёсинобу эта проблема также, по-видимому, не особенно волновала:
– Предпринять ничего нельзя, поэтому и беспокоиться не о чем, – только и сказал на это он.
Как бы ныне не суетились знатные противники иностранцев, их следовало просто игнорировать. Сейчас вся проблема – в позиции самого императора Комэй. Нужно открыть ему глаза на происходящее! Ёсинобу решил лично прибыть в Киото, добиться у императора частной аудиенции и самому все объяснить государю. Однако сделать это оказалось не так-то просто. Послы с императорским указом уже выехали из столицы на восток, в Эдо. И если в это время им навстречу как главный глашатай идеи открытия страны направится он, Ёсинобу… Нет, уже одно это может вызвать в стране ту самую смуту, которой как огня боится бакуфу. В конце концов Ёсинобу тихо отказался от своей идеи.
К тому же, как оказалось, Сюнгаку столь дорожил общественным мнением, что с приездом послов в очередной раз изменил свою позицию по отношению к иностранцам и с почтением принял рескрипт об изгнании варваров, который вручил ему императорский посланник Сандзё Санэтоми. Соответственно изменился и курс бакуфу. Иными словами, согласие Сюнгаку встать на сторону Ёсинобу оказалось всего лишь маскировкой его истинных намерений.
«Да, значит и Сюнгаку тоже дал слабину», – только и подумал Ёсинобу, который теперь тоже был вынужден формально подчиниться решению бакуфу.
Некоторое время спустя в ходе рядового разговора с Сюнгаку Ёсинобу запнулся, будто что-то припоминая:
– Э-э… Вот еще что…
– О чем Вы?
– Помните, я как-то Вам говорил об открытии страны… Вы отвечали очень остроумно, но я прошу сохранить наш разговор в тайне…
«Не Ваша ли светлость его затеяла», – испытывая чувства легкого раздражения и страха, подумал Сюнгаку, но вслух ничего не сказал…
Когда речь заходила о Ёсинобу, то вся страна, как один человек, считала, что он, как выходец из клана Мито, не может не выступать за «изгнание варваров». Ведь наверняка именно поэтому его и назначили сёгунским опекуном, что, кстати говоря, вернуло некоторую популярность правительству. И если сейчас страна узнает, что ее любимец выступает не за самоизоляцию, а, напротив, поддерживает открытие страны, то все это может вылиться в большую смуту. Это понимал и Сюнгаку.
На самом деле хитроумный Яманоути Ёдо из клана Тоса уже предупредил Сюнгаку о том, что о настоящих взглядах Ёсинобу не в коем случае не должны узнать за пределами сёгунского замка. Яманоути обратился и к самому Ёсинобу:
– Прошу Вас во время встречи с императорскими посланниками ни слова ни говорить им об открытии страны, иначе эти молодые люди, чего доброго, в порыве гнева вернутся в Киото. К тому же, – продолжал Яманоути, – известно, что за посланниками стоят самураи клана Тёсю. Если посланцы вернутся в Киото и доложат обо всем императору, то это всколыхнет самураев этого клана, и они могут воспользоваться таким благоприятным поводом для того, чтобы принудить императора издать указ, который, чего доброго, вообще поставит бакуфу вне закона!
Слушая Яманоути, Ёсинобу кивал в знак согласия и в конце разговора весьма искренне поблагодарил его за предупреждение.
