В этих условиях сёгуну Иэмоти проходилось начинать новую экспедицию, опираясь исключительно на собственные силы. Впрочем, в далеком от Киото замке Эдо министры бакуфу убеждали правителя, что стоит только ему выступить в поход, как многие даймё присоединятся к сёгуну.
Однако Ёсинобу, который все еще находился в Киото и потому располагал более надежными сведениями, пришел к совершенно другому выводу: «Ничего они делать не будут!» Впрочем, в Эдо он об этом не сообщил, справедливо полагая, что каждое слово, сказанное им об экспедиции против Тёсю, только углубляет подозрения относительно него самого.
Двадцать второго числа високосного пятого месяца по лунному календарю (14 июня) сёгун Иэмоти прибыл в Киото, а затем переехал в Осака и остановился в Осакском замке, который его советники планировали превратить в ставку правительственных войск, призванных выступить в экспедицию против Тёсю. Однако у бакуфу совершенно не было средств на ведение войны. К тому же правительство так и не сумело договориться с даймё, и в результате еще до начала военных действий потерпело полное фиаско: в течение года против Тёсю не выступил не один самурай!
Зато за это время произошел один примечательный случай. Как-то в замок прибыл засвидетельствовать сёгуну свое почтение Мацудайра Катамори из семейства Аидзу. Аудиенция шла как обычно, но вдруг Иэмоти прервал разговор и неожиданно спросил собеседника:
– А правда ли, будто поговаривают, что господин Хитоцубаси замышляет мятеж? – Иными словами, сёгун впервые высказал сомнения в лояльности Ёсинобу! Это было невиданное по своей важности и неожиданности политическое заявление.
Ошарашенный Катамори ответил, что ничего подобного никогда не было, что в таких слухах нет ни грана правды, и даже привел несколько примеров, которые должны были показать, что Ёсинобу совершенно чист перед сёгунским семейством. При этом Катамори не пытался обелить Ёсинобу; он действительно считал, что тот беспредельно предан дому Токугава. К тому же даймё очень хорошо знал, что одаренный многими талантами Ёсинобу всегда полон новых замыслов, мыслит намного быстрее прочих, все рассчитывает на много ходов вперед, да притом часто ведет себя подчеркнуто театрально – для недалеких людей всё это верные признаки того, что они имеют дело с коварным злоумышленником. Пылкая речь Катамори немного рассеяла подозрения сёгуна, и ему даже стало стыдно. Слегка покраснев, он тихо сказал, что берет свои слова обратно.
Узнав об этом разговоре, Ёсинобу, который все еще находился в Киото, впервые всерьез задумался о том, как в действительности относится к нему юный и простодушный сёгун, и почувствовал не раздражение, чего можно было бы ожидать, а благодарность к правителю и стыд за собственные упущения. Такая реакция была, скорее всего, обусловлена его конфуцианским воспитанием, неотъемлемой чертой которого было преклонение перед старшими. Однако в этом воспитании крылись и истоки определенных слабостей Ёсинобу, и, кстати говоря, Мацудайра Катамори это тонко чувствовал.
Однако остальные министры и чиновники судили о Ёсинобу со своей точки зрения и приписывали ему типичные для других лидеров честолюбивые замыслы, которые обычно густо замешаны на крови. Как следствие, популярность Ёсинобу в глазах чиновников бакуфу продолжала падать…
В это время произошло еще одно событие, которое заметно осложнило и без того тяжелое положение сёгуна: западные державы, угрожая эскадрой военных кораблей, потребовали открыть для торговли порт Хёго[109]. Императорский двор в Киото изо всех сил этому противился. Оказавшись между двух огней, сёгун растерялся. Вскоре он собрал в главном зале Осакского замка советников бакуфу и других чиновников и обратился к ним с речью:
– Я принял решение сложить с себя обязанности «великого полководца, покорителя варваров» и намерен тотчас же поставить об этом в известность императорский двор. Вероятно, должность сёгуна наследует господин Хитоцубаси, – заявил он и попросил приближенных составить проект документа о его отставке.
Этот случай нанес столь серьезный удар по позициям сторонников бакуфу в Осака, Киото и Эдо, что один из современников даже записал в своем дневнике: «Похоже, все они там, в замке, умом тронулись!»
