— Да отстань ты со своей колбасой! — раздраженно отмахивался Митяев, огорчаясь тому, что ему мешают изложить сокровенное. — Видите ли, — он снова обращался к Белосельцеву, чувствуя в нем единомышленника. — Среди наскальных изображений мы можем найти образ Бога в скафандре. Бог явился на землю в скафандре. И вознесся на небо в скафандре. Гагарин — это Бог. У нас много талантливых инженеров, но, к сожалению, мало философов. Нам нужен философ, который осмыслил бы Гагарина как Бога, а наше стремление в Космос как религиозный порыв.
— Вон ты в Космос стремишься, а за границу, даже в какую-нибудь паршивую Болгарию, поехать не можешь. Партийные и кагэбешные дяденьки не пущают. Дайте мне сначала съездить в Париж, а уж потом я решу, отправляться мне в Космос или нет! — Тараканер язвительно двигал носом, смешно топорщил усы, и было видно, что ему нравится дразнить сослуживца.
— Да пропади он пропадом, твой Париж! — выходил из себя Митяев. — Да я лучше в Ярославль поеду. Он во сто крат прекраснее твоего Парижа! — и снова обращался к Белосельцеву. — Понимаете, вся наша русская история — войны, революции, восстания, освоение Сибири, книги великих писателей, оперы и симфонии наших замечательных музыкантов — это вопрос, который мы из века в век задаем Космосу. И ждем, что вот-вот получим долгожданный ответ. Завтра мы запустим «Буран», без людей, с одними автоматами. И это будет похоже на то, как Ной со своего ковчега посылал голубя в надежде на то, что тот принесет ему из океана зеленую ветку.
— Смысл жизни, брат, в том, чтобы получить командировочные и полевые, добавить к десятилетним накоплениям и купить, наконец, подержанный «запорожец». Я его обязательно покрашу в белый цвет и напишу: «Буран». Тоже буду пускать в автоматическом режиме, потому что человеку в нем, даже советскому, ездить невозможно, — подхихикивал Тараканер, радуясь тому, что глаза Митяева начинают темнеть от гнева. — Что ты можешь мне возразить, о философ?
— Ты жалкий пошляк и скучный потребитель, — огрызался на него Митяев. И продолжал излагать Белосельцеву свою мистическую теорию: — Не будем исключать того, что завтра, когда «Буран» облетит землю и доставит ценнейшую информацию, от которой будет зависеть судьба нашего марсианского проекта, в его грузовом отсеке мы отыщем послание из Космоса. Драгоценный ларец, в который будет помещен белоснежный шелковый свиток. На нем золотыми чернилами будет начертан план Рая, образ Божественного престола, как об этом рассказывается в Священном писании. Мы прочитаем послание и найдем, наконец, ответ — зачем Земля, зачем человечество, зачем человеческая история с ее порывами в беспредельность.
— А что если завтра, когда произойдет приземление, ты заглянешь в «Буран» и найдешь в нем одних тараканов? И это будет посланием из Космоса? Ответом на твои извечные вопросы? — Тараканер язвил, искушал, хитро блестел глазами, смешно топорщил черные усы, сам чем-то напоминая таракана.
— Какой ты ракетчик? Какой космист? — вознегодовал Митяев, гневно светя бирюзовыми глазами на мучителя, осквернявшего своим скептицизмом его религиозные верования. — Ты… ты… Таракашка!.. Таракан — твой тотемный зверь, и ты сам — отвратительный тараканище!
Тараканер не обиделся, а словно ожидал этот взрыв возмущения. Полез в дорожный баул. Извлек спичечный коробок. В коробке что-то тихо шуршало. Он приоткрыл крышку, и оттуда высунулась черная тараканья головка с подвижными усами, передние цепкие лапки. Тараканер ловко засунул насекомое обратно, закрыл коробок, прислушиваясь к скрипу и шороху.
— Да, я таракан, тараканище!.. Дважды таракан Советского Союза!.. Лауреат тараканьей премии!.. Живу в городе-герое Тараканограде, на улице Двадцати восьми тараканов-панфиловцев!.. Моя жена — княжна Тараканова!.. В Афганистане у меня был друг Тараки!.. Этот таракан — мой родственник, мой брат, мой парторг!.. Мой собутыльник, наперстник, наложник!.. Он — моя социалистическая Родина, мой соцреализм, мое светлое будущее!.. Он — мой «интернациональный долг» и «ограниченный контингент»!.. Он — моя «перестройка», мой «общий дом», мое «ускорение»!.. Моя «демократизация и гласность», «социализм с человеческим лицом». Он — День Победы и день Восьмого марта. Он — «наше знамя боевое», он — «нашей юности полет»!.. Он — Курчатов, который работал в «шарашке», и Юрий Гагарин, который разбился по пьянке!.. Он…
— Молчать! — страшно закричал Митяев. Они стояли один против другого, яростные, ненавидящие. Белосельцев поднялся и ушел с тяжким чувством неизлечимой, поразившей их всех болезни. Вслед ему беззвучно хохотал красным ртом арбуз, скалил черные зубы.
