А он не испытывал к ней злобы. Его глаза прогуливались по груди, слабо обозначенной под белым фартуком, спускались к юбке, шевеля ее взглядом, словно ветром, теребили острые колени.
– Сволочь!
– Почему? – спросил Митя.
– Потому что ты мучаешь беззащитных птиц! – отозвалась Жанна.
– Какие ж они беззащитные? – возразил Петров. – У них крылья есть! Тебя бьет отец?
– Нет, – ответила девочка, смутившись. – Конечно, нет!
– Если бы у тебя были крылья, то ты могла бы улететь и нагадить отцу на голову!
– Идиот! – отозвалась на это Жанна, но почему-то не уходила, а продолжала стоять, то сжимая, то разжимая пальчики на руках. Ладошки у нее были красные, видно, сосудики прилегали близко к поверхности и потому руки были всегда холодными.
Смотря на девочку, Петров опять ощутил странный, манящий вкус во рту и вдруг подумал, что, может, его губы жаждут поцелуя, а потому подошел к Жанне бесстрашно и вцепился в ее рот страстно, словно животное, высасывая девичий аромат.
К его удивлению девочка не шарахнулась в сторону, а обняла навстречу холодной рукой шею подростка и попыталась ответить на поцелуй так же безудержно.
Через три секунды Петров понял, что вкус поцелуя не соответствует его ощущениям во рту, а потому отстранил девочку от себя и сказал:
– Взлетай, когда тебя будет лупить отец! У меня во рту кровь!
– Идиот! – прошептала Жанна нежно.
– Я буду с тобой встречаться в классе труда, – предложил Петров. – Только не кусай меня за язык!
– Сволочь!
– Я научу тебя ловить голубей!
Она заплакала, растирая слезы с дешевой тушью.
– Придешь?
Жанна кивнула головой и зашмыгала носом, словно пыталась проглотить нарождающиеся рыдания.
– Ну вот и хорошо.
Через день, к вечеру, они встретились в классе труда, от которого у Мити оказался ключ.
– Зачем мы здесь? – спросила девочка испуганно.
– Я расскажу тебе, как делать лучшие ловушки для голубей! – отозвался Петров и засмеялся раскатисто, маскируя в смехе сальность.
Жанна покраснела щеками и толкнула было дверь из класса, но та была заперта.
– Иди-ка сюда! – позвал Митя, усевшись на верстак.
Она подошла, и краснота ее щек сменилась на бледность, а коричневое школьное платьице завлажнело под мышками.
– Я хочу посмотреть на твою грудь! – сам того не ожидая, попросил Митя.
Девочка отпрянула.
– Ты же любишь меня! А люди, которые любят, способны приносить жертвы! – Петров взял с верстака долото и стал ковырять им дерево. – Что же ты?
Девочка по-прежнему стояла скованная. Все в ней окаменело, и дрожали ноги.
– Вот она – любовь! – презрительно выдавил Митя и спрыгнул с верстака. В его руке появился ключ от класса.
– Можешь больше сюда не приходить! Мне голуби нравятся больше, чем ты!
Он прошел мимо нее и уже оказался возле двери, когда услышал тихое «хорошо», а когда обернулся, Жанна стояла с обнаженной грудью, пряча за спину девичий лифчик.
Ее не совсем развитая грудка, отливающая золотым и розовым, вдруг удивила Митю, он не способен был сказать чем, но ощущал в себе какое-то новое чувство, одновременно очень приятное и раздражающее. Петров подошел к девочке и поцеловал ее в крошечный сосок, закатывая к небу глаза, стараясь как можно лучше ощутить вкус. Раздражение исчезло.
– Не надо! – слегка отталкивала Жанна Митю. Она уронила лифчик в древесные стружки. – Пожалуйста, не надо!..
Как ей показалось, Петров пошел ей навстречу и вы-плюнул сосок. Она была ему признательна за это.
Митя опять не обнаружил того вкуса, того аромата, который искал так тщетно. Но вкус девичьего тела ему тоже понравился, и через минуту он вновь приник к Жанниной груди, только теперь к другой, которая почему-то была меньше правой.
– Ну зачем это? – вопрошала девочка, откидывая голову с жидкими косичками. – Зачем?
Он не слышал, что она говорила, не чувствовал, как ее кулачки упираются ему в грудь, надавливая костяшками пальцев под самое сердце, а целовал ее, целовал, оставляя красные следы на груди, шее, плечах.
А потом он устал.
– Уходи!
Она неуклюже оправляла платье, затем обнаружила, что не поддела под него лифчик, и вновь вынуждена была раздеваться, а Митя, совершенно спокойный, смотрел на девочку и чувствовал, что хочет спать.
– Пойду я, – сказала Жанна, теребя пуговичку возле самого горла.
– Иди, – позволил Митя.
– Открой дверь.
Он открыл.
Она некоторое время постояла в дверном проеме, смотря на подростка большими глазами, из которых бесконечностью лучилась любовь, хоть и подраненная слегка, может быть, обращенная не на тот предмет, что был иском девичьей фантазией, но все же это была любовь.
– Пойду?
Митя кивнул.
– Пока.
– Ага.
Она ушла.
Это была пятница, а назавтра все разъехались на выходные по домам. Петров поехал к матери и Ивану Сергеевичу, а Жанна к своему отцу.
Вечером девочка принимала ванну. Случайно вошел отец и увидел наготу своей дочери, всю израненную чьими-то зубами. Он был художником, но не из лучших и легким на истерику, а потому избил свою дочь прямо в ванной, выкрикивая в ее адрес слова, которые она если и слышала, то в какой-нибудь подворотне от пьянчуг.
