Семен уверенно миновал несколько аллей и вошел в павильон экзотических деревьев. Разувшись, он встал возле японского дерева сакура и пустил из левой пятки нежный корешок…
К вечеру садовник Валерий Михайлович Каргин, шестидесяти семи лет от роду, пришел к сакуре с лейкой и обнаружил возле нее неподвижно стоящего молодого человека. Лицо юноши было покрыто густой черной порослью, а большие черные глаза были спокойны и притягивали к себе взор садовника.
– Ты кто? – поинтересовался старик.
– Я – дерево, – ответил Семен.
– Уже поздно. Шел бы ты домой, а то в милицию загремишь!
– Валерий Михайлович? Каргин?
– Да-а, – ответил служащий недоуменно.
– Если вам не трудно, будьте любезны полить мне под левую ногу.
– Эх, сынок, не знаю, забавляешься ты над старостью или умом тронулся, но в любом случае тебе бы к дому двигаться. Одиннадцатый час, однако!..
– У вас, Валерий Михайлович, под правой подмышкой большая папиллома. Ее удалять надо срочно, а то еще сорок дней – и переродится она в опухоль нехорошую. Сестре же своей передайте, что не радикулит ее мучает, а почки нездоровы. Пусть к врачу обратится, и облегчение будет!
Садовник Каргин стоял с открытым ртом, а потом вдруг встрепенулся:
– Куда, вы говорите, полить? Под какую ножку?
– Под левую, пожалуйста…
Михалыч согнулся над конечностью, завернул юноше брючину и обнаружил лодыжку, поросшую корой, причем такой крепкой, словно дубовой. Садовник сглотнул и полил ступню из лейки обильно, рискуя обделить сакуру.
– Спасибо, – поблагодарил Семен.
– Не за что, – отозвался Михалыч. – Нам воды не жаль. Может, удобреньице какое?
– Незачем.
– Ну не надо так не надо! Значит, удалять папиллому?
– Непременно.
– А сколько мне жить еще, знаете?
– Знаю.
– Скажете?
– А вам зачем?
– А Бог его знает!
– Вот пусть Бог и знает.
Михалыч потер затылок и хотел было спросить, можно ли привести к юноше сотрудников сада, но молодой человек его опередил:
– Ведите кого хотите! Я для этого и расту здесь.
Михалыч поклонился и убрался восвояси, так и забыв полить сакуру. Но даже если бы он и не забыл это сделать, японской поросли все равно предстояло погибнуть, так как новому растению требовалось много энергии, а чтобы добыть ее, корень из левой пятки произрастал крайне быстро и во все стороны, удушая чужеродные отростки…
На следующее утро Михалыч привел к юноше шестерых своих коллег, из которых только двое были мужчинами.
– Что вы хотите? – спросил Семен.
– Спросить они хотят! – спосредничал Михалыч.
– О чем?
– Давай, Евдокия! – скомандовал старик.
Евдокия была женщина лет пятидесяти, полная, без передних зубов. Она, не стесняясь, посмотрела на Семена и задала вопрос:
– В чем смысл жизни? – И хохотнула, словно радуясь каверзе.
– В том, чтобы радоваться своим делам, – произнес Семен бесстрастно. – В этом человеческая участь. В этом смысл.
– Странный смысл, – прошамкала Евдокия.
– Человеку никогда не удастся посмотреть, что будет после него, а потому истина – радоваться своим делам.
– Странный он какой-то! – оценила Евдокия.
– А ты его о здоровье спроси, – посоветовал Михалыч.
Евдокия было открыла рот, но Семен опередил ее и сказал, что жить женщине недолго, а потому пусть она подумает о душе и сходит окреститься в церковь.
– Отчего же я умру? – вмиг побелевшая Евдокия чуть было не упала на землю, если бы не локоть Михалыча.
Остальные стояли в стороне и ничего не слышали.
– Умрешь ты в ночь, справляя нужду, а от несварения перенапряжешься, и кровь разорвет мозг твой. Через час наступит смерть.
Евдокия качнулась.
– Я кандидат биологических наук, – вдруг сказала она.
– Ты прожила жизнь по предназначению, – согласился Семен.
– Я хочу задать последний вопрос. Можно?
Семен кивнул.
– Есть после смерти что-то?
– Нет.
– А как же вся жизнь человеческая за миг до смерти проходит перед глазами? А потом труба, коридор, и человек видит себя со стороны, родственников своих умерших?
– Это – сон, – ответил человек-дерево. – Сон разума. Мозг засыпает, и ему снится последний сон… А теперь иди, у тебя мало времени.
Из глаз Евдокии, когда она уходила, текли слезы. Они падали на землю Ботанического сада, а человек-дерево улавливал их своими корнями и всасывал в себя. Михалыч лишь пожимал вслед уходящей в вечность Евдокии плечами.
– Что ж ты мне не сказал, когда я умру! – с укором обратился старик.
– Потому что тебе нельзя этого говорить. Ты не выдержишь этого знания, а потому станешь жить по-другому.
– А Евдокия? Она лучше всех здесь про растения знает!
– Она – сильная. Будет бороться с недугом. Может быть, и справится.
– А я, значит, слабый? – обиделся старик.
– Ты – впечатлительный.
– А как же тогда Бог? Зачем он, если там ничего нет?
– Для кого есть, а для кого нет, – уточнил Семен.
Послышался треск разрываемой ткани, и из-под разошедшейся брючины взору Михалыча предстала нога юноши, превратившаяся в обыкновенный древесный ствол, по которому неутомимо, к гипотетическому небу, полз черный муравей.
– Чем же Евдокия провинилась?
– Она мало думает о другой жизни. Занята насущным.
– А есть ли что-нибудь после?
