Последний суд полностью

Село Ровенское, где родился Григорий Чернов, было бедное, а самая плохая изба в нем была — Черновых. Когда Григорию шел семнадцатый год, по бедности, по молодости связался он с конокрадами, но не свел и двух коней, как вся шайка попалась при деле. Атамана забили мужики до смерти. Григория и двух других тоже побили, но меньше, лишь для острастки. Потом свезли их в губернский город и судили.

Григорий ждал тюрьмы-каторги, считал себя погибшим. Вышло иначе. Деньги у конокрадов кое-какие были, наняли они адвоката. Адвокат Свешников-Браве был молод, он только начинал свою карьеру и на суде говорил горячо — некоторые дамы в зале плакали. Двух подсудимых закатали на небольшие сроки, а Григория по молодости лет оправдали.

Сперва он не поверил, потом одурел от радости, потом проникся безмерным уважением к силе закона; адвокат показался ему чуть ли не богом. В деревню Григорию возвращаться нельзя было: он понимал, что теперь ему там жизни не будет. И вот разузнал он адрес Свешникова-Браве, пошел к нему и бухнулся в ноги: прими к себе, кем хочешь.

Адвокат шел тогда в гору, ему нужен был верный человек; подумал, подумал — и взял Чернова посыльным. Взял — и не пожалел. Чернов за Свешникова-Браве готов был в огонь и в воду. Был он исполнителем, не в свое дело не лез, прибавки не просил. Он разносил всякие бумаги, помогал дома по хозяйству, дрова пилил. Приходилось ему выполнять и денежные поручения. Как это случается с людьми, с первого же разу попавшихся на плохом деле и зарекшихся не воровать, был он безукоризненно, даже как-то болезненно честен.

…В городе все уже знали Григория Чернова. Когда приходил он по Никольской улице к губернскому суду, высокий, черный, похожий лицом на цыгана, прохожие говорили друг другу: «Адвокатов посыльный идет. Верный человек, серьезный — ничего плохого не скажешь, а ведь конокрадом был, табуны угонял».

Нравом был он угрюм, но не злобен. Пил только по воскресеньям, и то в меру. Адвокатова жена от нечего делать выучила его грамоте. В свободное время, по вечерам, всегда сидел Григорий в своей каморке за кухней и медленно читал разные судебные сборники, сваленные адвокатом в кладовку, другого чтения у Григория не было. Он читал и удивлялся: сколько на свете разных преступлений, и за каждое преступление — свое наказание.

Еще нравилось ему слушать судоговорение. Сдав бумаги, присланные с ним Свешниковым-Браве, шел он в зал, садился в последнем ряду и слушал. Дела разбирались все больше гражданские: споры о наследстве, иски, взыскания. Григорий знал уже чуть ли не все статьи и параграфы и часто заранее мог предсказать решение. Но постепенно он стал замечать, что судят неправильно, что закон-то законом, а деньги сильнее закона и что богатому легче выиграть несправедливое дело, чем бедному правильное. Тут уж ничего Чернов сделать не мог, но в глубине души думал: вот бы мне пойти по судебной линии, я бы судил справедливо, на богатство бы не глядел. Но он знал, что все это лишь пустое мечтание, никаким судьей ему не быть.

Годы текли — ни быстро, ни медленно. Адвокат все шел в гору: купил уже себе дом на главной улице, располнел, посолиднел. А Григорий был все такой же.

Когда началась русско-японская война, взяли Чернова в солдаты. Под Мукденом осколком шимозы ранило его в грудь. Больше года провалялся он по госпиталям, а потом все же вернулся в город. У адвоката был уже другой посыльный, но он взял и Чернова — не то из жалости, не то из-за привычки, только жалованье положил ему меньше прежнего.

Григорий уже вошел в возраст, первая седина пробилась в темных его волосах, но был он еще хоть куда. Незадолго до германской войны женился он на адвокатской кухарке, та была, пожалуй, вдвое моложе его, однако замуж вышла по любви. Да за него только по любви и можно было выйти: денег у него не водилось, хозяйства своего не было.

Перед самой войной родился у них сын — назвали Николаем. Жить стало труднее. Жене пришлось уйти от адвоката. Поселилась она с Колькой у матери, в пригородной слободке в старой покосившейся избушке, которая одним окном земли зачерпнула, другим — в небо ушла.

Григория взяли на войну обозным. Где-то в Галиции случилась с ним беда: правил он санитарной фурой, вдруг показался аэроплан. От авиации в те времена большого вреда не было, но лошадь была молодая, с придурью; испугавшись шума, она понесла, налетела с повозкой на дерево. Григория так зашибло, что очнулся он через два дня на госпитальной койке. От удара открылась старая рана; опять пришлось ему мыкаться по госпиталям, пока не выписали подчистую.