Бургерд слышит, как его друг мочится на стену. Он рассеянно пьет, снова глядя вверх на небо. Белая луна на западе, убывающий полумесяц над воротами. Она была полной в ту ночь, когда они выиграли вторую битву на Камбернском поле и разбили лагерь у этих стен: всего четырнадцать ночей назад. Ингемара и остатки его людей заперли здесь, словно овец в загоне, и предстояло отомстить за убитого, страшно изувеченного короля. Бургреду все еще хочется убивать, и это желание сильнее всего.
Вместо этого они пируют с конунгами эрлингов, дарят им подарки, разрешают безопасный проход на восток по рекам в ту часть земель англсинов, которую уже давно отдали северянам.
— Он думает не так, как мы, — бормочет Осберт, словно читая его мысли. — Он протягивает руку и отбирает бутылку.
— Элдред?
— Нет, мельник на реке. Конечно, Элдред. Ты ведь понимаешь, Ингемар встал перед ним на колени, поцеловал его ступню в знак покорности, принес клятву верности, принял Джада.
У Бургреда вырывается злобное проклятие.
— Он убил его отца сзади, разрубил его ребра и разложил легкие по плечам. Да, я все это знаю. — Произнося это, он стискивает кулаки.
Осберт некоторое время молчит. Ветер доносит до них звуки пиршества. Кто-то поет.
— Нас было у ворот меньше семисот человек. У них внутри осталось две сотни, и весна кончалась, а это значит, что скоро приплывут ладьи с драконами. У нас не было легкого способа прорваться в окруженный стенами, обороняемый город. Когда-то могли бы, но не сейчас. Друг мой, ты все это тоже знаешь.
— Поэтому вместо того, чтобы уничтожить их, мы с ними пируем и воздаем им почести?
— Мы пируем и воздаем почести богу и их приходу к его свету.
Бургред изрыгает проклятие.
— Ты так говоришь, но в сердце своем чувствуешь то же, что и я. Я это знаю. Ты хочешь отомстить за мертвых.
Осберт стоит неподвижно. Издалека до них доносится шум пиршества.
— Я думаю, — отвечает Осберт, — что сердце его рвется на части, но он все равно это делает. Радуйся, что ты не король.
Бургред бросает на него взгляд, его лицо трудно разглядеть в темноте. Он вздыхает.
— И эти грязные эрлинги останутся с Джадом? Ты действительно так думаешь?
— Понятия не имею. Некоторые уже оставались, раньше. Теперь мир узнает, что Ингемар Свидрирсон, который хотел здесь царствовать, преклонил колени, поклялся в верности Элдреду Эсфертскому, принял от него солнечный диск и королевские подарки и оставит ему восьмерых заложников, в том числе двух сыновей, — и мы ничего не дали ему взамен. Ничего. И я знаю, что такого не случалось с тех пор, как первые эрлинги приплыли к этим берегам.
— Ты называешь подарки ничем? Ты видел коней?
— Я их видел. Это подарки короля мелкому князьку. Их так и будут рассматривать. Джад победил здесь Ингавина, а также захватил знамена с воронами. Мой друг, вернись и выпей со мной. Мы здесь выиграли нечто важное, и это только начало.
Бургред качает головой. Он все еще чувствует стеснение и боль в груди.
— Я бы последовал за ним в подземный мир драться с демонами. Он это знает. Но…
— Но не тогда, когда он заключает мир с демонами? Бургред чувствует тяжесть, словно груз камней.
— На острове, в Беортферте, было легче. Мы знали, что надо делать.
— Элдред по-прежнему знает. Иногда… имея власть, ты делаешь то, к чему не лежит твое сердце.
— Значит, я не гожусь для власти.
— Ты ее имеешь, мой дорогой. Тебе придется научиться. Если не покинешь нас. Ты нас покинешь?
Ветер улегся, далекие звуки музыки стихают. Они слышат звуки, которые издают кони за стеной конюшни.
— Ты же знаешь, что не покину, — отвечает наконец Бургред. — Он знает, что я этого не сделаю.
— Мы должны ему доверять, — тихо говорит Осберт. — Если мы сможем сохранить его здоровым и живым достаточно долго, они нас больше не завоюют. Мы оставим нашим детям королевство, которое они смогут защищать.
Бургред смотрит на него. Осберт — это тень в темноте переулка, его голос он знает целую вечность. Бургред снова вздыхает, от всего сердца.
— И они научатся читать трактат Меровия о катаракте на тракезийском языке, или он их всех прикончит.
Пауза, затем смех Осберта в темноте, густой, как южное вино.
Лихорадки бывают трехдневные, четырехдневные, ежедневные и чахоточные. Их причина — почти всегда — в нарушении равновесия четырех влаг, соотношения холода, жара, влаги и сухости в человеке. (Существуют и другие нарушения, свойственные женщинам, ежемесячные или во время родов.)
Страдающим лихорадкой людям можно было пустить кровь, используя нож и чашу или пиявок, их количество определялось тем учением, которому следовал лекарь. Иногда пациент умирал. Смерть всегда недалеко от живых. Это известно. Повсеместно считалось, что хороший лекарь — тот, кто не убил тебя быстрее, чем могла бы убить болезнь.
