Время летит быстро, и мы останавливаемся только когда её желудок начинает урчать. Я плач
— Есть что-нибудь ещё, чему ты хочешь научиться? — спрашиваю я после того, как мы поглощаем наши сандвичи. Дейзи хотела вернуться в машину, а я хотел, чтобы Дейзи была счастлива.
Она пожимает плечами и посылает мне счастливую улыбку.
— О, Боже, всему.
Ко мне внезапно приходит мысль. Одинокая женщина в городе должна быть вооружена. Я научу Дейзи стрелять из пистолета. Это одна из областей, в которой у меня есть большой опыт.
— Поехали за город, — говорю я. — Там ты сможешь ехать по длинной дороге с более высокой скоростью.
Дейзи сияет. Это определённо была хорошая идея. Даже лучше, чем пикник. В следующий раз я скажу Дэниелу, что его приёмчики с женщинами устарели.
Я усаживаю Дейзи на пассажирское сидение.
— Когда мы выедем из города, я пущу тебя за руль.
Пока мы едем в машине на запад, я поднимаю волнующую меня тему:
— Может быть, в следующий раз я бы мог научить тебя пользоваться огнестрельным оружием. Я беспокоюсь, что ты работаешь на заправке по ночам одна.
Дейзи смеётся над этим предложением:
— На самом деле, я уже знаю, как стрелять.
Я резко перевожу на неё удивленный взгляд. Не такого ответа я ожидал. Не то чтобы я никогда не видел женщину с оружием. Многие из них делают ту же работу, что и я. В
— Отец научил меня.
Её глаза грустно смотрят в даль.
Я выпрямляюсь. Мне мало известно о прошлом Дейзи, только её настоящее. Знаю, что она одна, бедная, без капитала и семьи. Или я так думаю.
— Что заставило его это сделать?
Она пожимает плечами, таким загадочным, слегка французским жестом, который может означать всё, что угодно.
— Я жила на ферме, в этом самом направлении. Она машет рукой в ветровое стекло вдоль шоссе, на которое мы выехали.
— Все отцы на фермах учат дочек стрелять? — спрашиваю я.
Я знаю несколько деревенских семей, вероятно, они все умеют стрелять.
— Хищники, — говорит она тихо. Я чувствую, что ей есть, что сказать. И вскоре моё терпение вознаграждается. — Мою мать застрелил незнакомец. Ну, мы так думаем. Сейчас его нет. Он провёл два года в колонии.
С каждым её словом я всё больше понимаю, что никто, кроме меня, не знает этой истории.
— Твою мать застрелили?
У меня начинает разыгрываться воображение. Она участвовала в какой-то преступной деятельности? Или что-то украла?
— Знаю, звучит невероятно, да?
Её голос прерывается от вздохов, я хочу остановиться и успокоить её. Но вместо этого просто протягиваю руку к её и сжимаю.
В ответ она делает то же самое.
— Мы с папой не знаем, почему это была она. Когда этот человек вышел из колонии, то нашёл моего отца и сказал, что он будет следующим. Это изменило мою жизнь. Отец стал бояться выходить из дома. Он забрал меня из школы, и мы стали отшельниками. Однажды он привёл меня в подвал, где создал семиярдовое стрельбище с мишенью из сотен старых телефонных справочников, приготовленных для переработки. И долгие месяцы я ночами стреляла из пистолета в стену телефонных книг.
— Какой пистолет?
— Детский глок.
— Хороший пистолет. Тридцать восьмой калибр?
Она кивает:
— Ты много знаешь об оружии.
— Однажды у меня была работа, связанная с этим, — говорю я туманно, но, тем не менее, честно. — Я соболезную о твоей матери и отце. И этому парню дали всего два года?
— Он был несовершеннолетним, и его признали невменяемым.
Дейзи смотрит вниз, и я чувствую, как мокрые горячие слёзы капают на наши сцепленные руки.
— Они были снисходительны, хотя он и забрал у нас мою маму.
Моё сердце сжимается от боли за неё. Когда я закончу для Сергея эту работу и принесу отмщение в его дом, я вернусь, найду этого человека и убью его ради Дейзи. И хоть мы никогда не сможем быть вместе, я всё равно сделаю это. Я тихонько обещаю это себе. А пока всё, что я могу сделать для Дейзи, это обеспечить ей комфорт в случае необходимости. Я съезжаю на боковую дорогу, расстёгиваю ремень безопасности и притягиваю Дейзи к себе. Она обнимает меня, но только на мгновение, а затем отталкивает.
— Спасибо, не понимаю, почему я так эмоциональна. Прости.
Она стирает слёзы руками.
— Ты не должна извиняться, твоя реакция вполне нормальна, — уверяю я, поглаживая её по спине.
Она запрокидывает голову и улыбается мне.
— Разве тебе не становится неловко от такой эмоциональной реакции?
— Только не твоей, — я тянусь вперёд и целую её в шею. Её пульс подскакивает. — Я хочу все твои эмоции.
Я дорожу даже её злостью. Безразличие — вот что страшно.
Дейзи тает на моей груди, и в этот раз меня охватывает не сексуальное желание, а желание покровительственной защиты. Я обнимаю её и спрашиваю:
— Хочешь повести сейчас?
Она кивает и пересаживается за руль.
Мы долгое время едем, и я рассказываю ей о том времени, что провёл в наблюдении за куратором музея. Не о его пристрастии к маленьким мальчикам, а об искусстве, поразившем меня.
