В фойе не горела ни одна лампа. Светонепроницаемые шторы оказались незадернутыми. Ева закрыла их и тут же заметила на столике раскрытую сумочку Прешес. Понимая, что ей, возможно, придется убеждать подругу, что им нужно уходить, она вытащила меню с написанным на ней предупреждением и засунула его в сумочку Прешес, после чего закрыла ее и оставила там, чтобы схватить на выходе из квартиры.
Она выпрямилась. Настойчивое тиканье часов на каминной полке в гостиной звучало как напоминание. Прислушиваясь к своему учащенному дыханию, она двинулась по пустой квартире, окликая Прешес.
В середине длинного коридора она услышала всхлипывания из-за закрытой двери комнаты Прешес.
Ева распахнула ее, и в этой кромешной тьме страх, гнавшийся за ней от самого «Савоя», наконец, настиг ее.
– Прешес?
Тошнотворно-сладкий запах наполнял воздух. Ева ощутила во рту тяжелый привкус меди. Она вспомнила, как обнаружила мать после ухода отца: запах крови и безысходности перемешался до такой степени, что уже нельзя было отличить один от другого.
– Ева?
Голос прозвучал настолько слабо, что Ева подумала, не показалось ли ей. Она задела лампу на прикроватном столике, чуть не опрокинув ее. Ореол желтого света осветил бледное, потное лицо Прешес – она лежала обнаженная на кровати без простыней и одеял.
– Все произошло так быстро… – начала Прешес. Она говорила прерывисто, лихорадочно дыша.
Взгляд Евы опустился вниз, на середину кровати. Нечто, напоминающее кучу окровавленного тряпья, лежало у Прешес между ног. От тряпок к Прешес тянулась толстая сероватая веревка. Ева смотрела на нее в течение долгого жуткого мгновения, прежде чем поняла, что это такое.
С неестественным спокойствием, которое она помнила по временам, когда ей приходилось возвращать мать к жизни, временам, когда она выдавливала из себя боязнь крови, она подняла ребенка. Мальчик. Кожа, скользкая от крови, медленно синела. Она перевернула его и шлепнула по маленькой попке – она видела, как это делали повитухи, снова и снова, пока она бок о бок со своими подругами сидела у сельской больницы, а их матери в это время рожали.
– Кричи! – заорала она на неподвижный комок. – Кричи, – повторила она, не зная, что делать, если ребенок не заплачет. Она хлопнула малыша посильнее, и на этот раз из маленького тельца раздался слабый, словно писк пойманной в мышеловку мыши, звук.
– Что это? – спросила Прешес.
– Это мальчик.
Ева окинула взглядом комнату, вспомнив, что должно было произойти что-то еще. Она побежала за швейными ножницами, не забыв отрезать полоску от простыни, прежде чем перерезала пуповину. Перевязав каждый конец этой полоской, она обернула оставшуюся часть простыни вокруг ребенка и на мгновение прижала его к себе, чтобы удостовериться, что тот дышит, а затем положила его на грудь Прешес.
Стараясь убрать из голоса панику, она спросила:
– Ты можешь двигаться? Нам нельзя тут оставаться.
– Я попробую.
Голос Прешес звучал не громче хныканья малыша, лежащего у нее на груди.
– Я найду саквояж, чтобы положить туда ребенка – там ему будет тепло, – и одену тебя. Дэвид должен ждать на улице. Я спущусь вниз, а он тебя понесет, хорошо? Пожалуйста, не волнуйся, Прешес. Мы о тебе позаботимся.
Она не имела ни малейшего представления о том, ждал ли внизу Дэвид или что ей делать, если его там не окажется, но об этом она собиралась подумать позже.
Не дожидаясь ответа, Ева повернулась к платяному шкафу и раскрыла его. Она схватила пару штанов с вешалки и сложенный джемпер с полки и положила все это Прешес на прикроватный столик. Она быстро переоделась, совершенно не задумываясь, что надевает.
На дне шкафа стоял маленький саквояж, который Прешес брала с собой, когда поехала ухаживать за Грэмом. Ева вытащила его, собираясь набить его полотенцами, шарфами и всем что попадется под руку подходящего, чтобы укутать и согреть малыша.
– Не надо…
Слабый протест достиг ее ушей в момент, когда она раздвинула крышку саквояжа. Она замерла, ее тело качнулось, словно она на полной скорости врезалась в стену.
На дне валялись пять знакомых конвертов с именем Грэма, написанным ее почерком. Она подняла их. Перед глазами замелькали мушки.
– Ева… – голос Прешес сорвался. – Прости меня.
Ева перевела взгляд с писем на Прешес, а затем назад, стараясь понять. Стараясь сделать вид, что простого «прости» достаточно.
– Я не хотела причинить тебе боль. Я не хотела, чтобы все так произошло.
Ева не могла смотреть на подругу, а молча продолжала вглядываться в конверты. Все они оказались запечатанными.
– Ты не хотела…
Она посмотрела в глаза Прешес.
– Прости меня, Ева. Прошу тебя, прости.
– Простить тебя?..
Прешес что-то бормотала – Ева понимала, что должна расслышать, – но рев в ушах мешал разобрать слова.
