– Мама любила снег, но почти его не видела, если не считать нескольких снежинок. Она погибла в одну из редких в Джорджии сильных снежных бурь. Такое ощущение, что она ждала его, чтобы вычеркнуть из своего списка желаний и спокойно умереть.
Я не очень понимала, зачем рассказала это Колину. Я никогда ни с кем не делилась такими подробностями о гибели матери. Но в этом заключалось какое-то облегчение, словно ты рассказал кому-то свой ночной кошмар, и он внезапно стал не таким страшным. А еще сказалось сочувствие Колина, когда он узнал, что моя мать умерла, когда мне было четырнадцать. И он не старался исправить ситуацию. Потому что знал, понимал: ничто ее не исправит.
– Ты должна поехать, – проговорил он.
Я с удивлением посмотрела на него.
– Почему ты так думаешь?
Не сводя глаз с дорожки, он ответил:
– Потому что жизнь коротка.
Второй раз за день я ощутила пульсацию старой раны, от которой сдавило сердце и перехватило дыхание.
– Да, – сказала я. – Коротка. – С удивлением обнаружив, что у меня вспотели ладони, я вытерла их о бедра. – Я скучаю по своей семье. Но меня там ожидают вещи, с которыми тяжело столкнуться лицом к лицу.
– Ты должна поехать, – повторил он.
– Ты не понимаешь…
Я растеряла все слова. Я не знала, как закончить предложение. Или, быть может, я хотела, чтобы Колин закончил его за меня.
– Тебе удалось попрощаться с твоей мамой?
Я сглотнула, вспомнив.
– Да. Я бы никому из своих любимых не пожелала пройти через такое. Это слишком тяжело.
Он пристально посмотрел на меня.
– Ты умираешь?
Я покачала головой.
– Нет.
Он помолчал некоторое время.
– Да, возможно. Но сегодня-то ты живешь, и у тебя есть семья, которая тебя любит, безотчетно, быть может. В любом случае, они хотят, чтобы ты провела с ними Рождество и пошла с ними на свадьбу. Это всего-навсего неделя твоей жизни, а затем можешь вернуться к своей работе или что ты там еще делаешь, и дальше день за днем жить так, словно ты умираешь, если уж это делает тебя счастливой.
– Я не говорила, что это делает меня счастливой.
– Тогда зачем ты это делаешь?
Он говорил тихо, его вопрос не звучал враждебно и даже не требовал ответа. И все же он меня рассердил.
– Ты ничего обо мне не знаешь.
– Правильно. Ты же взяла за правило много о себе не рассказывать.
Меня затрясло от злости из-за его наглости и уверенности в том, что он так запросто мог растолковывать, что может сделать меня счастливой. Я повернулась к нему, сжав кулаки, не в силах сдержать желание броситься на него.
– Моя бабушка и мать умерли от рака груди. Они передали мне этот ген, что почти наверняка гарантирует, что и у меня он, в конце концов, будет. Приехав домой, я увижу только жалость в глазах сестер, которым повезло избежать этой генетической лотереи. И я до сих пор помню, что́ со всеми нами сделала смерть матери. И не хочу смотреть, как они снова через это проходят.
Некоторое время он молча рассматривал меня, и в его голубых глазах не было ни шока, ни жалости. Только понимание. В очередной раз я задумалась о его собственном прошлом, о том, откуда он знал, как себя вести перед лицом несчастья.
– Мне кажется, все довольно просто. Твоя семья любит тебя, Мэдисон. А ты любишь их. Как посторонний человек, я могу сказать, что тебе, кажется, стоит съездить домой.
От этого слова повеяло запахом жарящегося бекона и пекущегося в духовке печенья тети Люсинды, говорящими наперебой голосами, перемежающимися криками и смехом. Моя злость развеялась, оставив после себя пылающую реку воспоминаний и лиц. Босых ног, бегущих по теплой летней траве. Живительного чувства, что тебя любят.
Снова зазвонил мой телефон, и я уставилась на экран.
– Послушать тебя – все так легко.
– Возможно, потому, что это и вправду так.
Мой телефон замолчал ненадолго, а затем начал заново.
– Я позвоню ей попозже, чтобы тебе не пришлось слушать весь разговор.
– Боишься, что она снова начнет говорить о менструальных циклах?
От неожиданности я чуть не подавилась со смеху. Удивившись, я повернулась к нему.
– Не помню, чтобы у тебя было чувство юмора.
Колин криво улыбнулся, а затем снова перевел взгляд на дорожку.
– А я не думал, что ты вообще что-либо замечала во мне.
Эти слова моментально привели меня в чувство.
– Я знаю, что когда люди уезжают, ты ждешь от них слов прощания.
– Только от некоторых.
Я отвернулась, наблюдая, как пушистый хвост Джорджа мотается из стороны в сторону. Мы молча шли, а я обдумывала все возможные причины, почему я так и не попрощалась, игнорируя рвущуюся в голову назойливую мысль, что я могла быть и не права.
