Оливия верила ему, верила во всем. Постепенно ее действия стали уверенными, она выбралась из дома, никем не замеченная прошла через сад, открыла маленькую калитку.
На секунду что-то остановило ее. Она бросила взгляд на заснувший дом, все более и более напоминавший ей склеп. А впереди — ночные соблазны города.
«Прощай, вечное заточение!» — расхохоталась Оливия и сбежала с холма.
Она впервые видела ночной Ария-Салем. Сколько здесь ярких реклам, несущихся куда-то автомобилей. Из бесчисленных баров, ресторанов слышатся музыка, смех; швейцары услужливо распахивают двери перед завсегдатаями и новичками центров ночного веселья. А сколько любовных пар! Кто-то целуется прямо на тротуарах, кто-то — спрятавшись в небольших переулках. Отовсюду звучит музыка, и — люди, бесконечные толпы людей: молодые и пожилые, в дорогих одеждах и потертых джинсах. Каждый ждет от этой ночи нечто особенное. Ночь — проказница, колдунья, твои настоящие чудеса еще впереди.
Какой-то толстяк стал раскланиваться перед Оливией и усиленно зазывать поужинать с ним. Но невидимый любовник успел шепнуть:
— Он нам неинтересен.
И в самом деле! Оливия так посмотрела на незадачливого ухажера, что тот стушевался, извинился и быстро растворился в толпе.
— Вперед! Вперед! — твердил Оливии невидимый любовник. — Поверни направо.
Постепенно толпа на улицах редела. Меньше становилось рекламы, зато сильнее и сильнее ощущался пьянящий запах моря.
В районе пристани Оливию встретил другой Ария-Салем. Изрядно подвыпившие компании горланили непристойные песни; то тут, то там пробегали подозрительные типы, воровато оглядываясь по сторонам. Невдалеке раздавались гудки кораблей. Матросы гуляли в одиночку и группами. Задорные, хмельные, они жадно всматривались в проходящих мимо женщин. Увидев Оливию, закричали:
— Ты куда, красотка?..
— Не желаешь прогуляться?..
— Пойдем, не пожалеешь!..
Тут же прохаживались ярко намазанные девицы в экстравагантных нарядах, которые с удовольствием выставляли напоказ свой товар: пышные груди, увесистые попки, длинные ноги, они окликали прохожих, в основном, моряков, и на лице каждой тут же появлялась зазывающая улыбка. Оливию они встретили настороженно, даже враждебно. Одна — высокая, в черном парике прямо ей бросила:
— Милочка, не катилась бы ты куда подальше! А то я тебе глазенки то выцарапаю.
Однако, когда Оливия прошла, не удостоив ее вниманием, жрицы любви успокоились, занялись привычной работой.
— Вперед! Вперед! — продолжал вести Оливию неизвестный гид. — Теперь уже недалеко.
Район дешевых кабаков с сияющими над входами красными, синими, желтыми огоньками, с искателями приключений, яркими подругами остался позади. Оливия свернула в небольшой темный переулок, шла по нему, пока не оказалась перед дверями ничем не примечательного дома.
— Тебе сюда! — сказал гид.
Оливия так верила ему, что смело постучала, а когда дверь открылась, со счастливой улыбкой шагнула в неизвестность.
— …Ведите себя достойно, милая Дороти, а я пойду на урок к мисс Ядвиге. Ох, уж эта мисс Ядвига! Опять начнет заунывным голосом повторять одно и то же. Будто я глухая.
Это говорила Таис своей кукле, такой же синеглазой, как и она сама. Куклу купила бабушка Ирина. Большая-большая кукла. Когда девочке ее подарили, она была больше, чем сама Таис.
В доме, где каждый жил собственной жизнью, где царило холодное отчуждение, которое маленькая девочка ощущала особенно остро, кукла была ее единственным другом. Таис причесывала Дороти, следила за ее нарядами, вела беседы.
— Вы будете меня ждать, Дороти? Я вернусь и расскажу, что сегодня было на уроке.
Как же Таис хотела иметь настоящую подругу. Она бы отдала ей все: наряды, пирожные! Делилась бы с ней самыми сокровенными секретами. Но подруг у нее не было, страшное одиночество продолжало окружать Таис. Мать ее просто не замечала, а отец… он смотрел на нее так зло, неприятно, словно она его враг. В обычную школу она не ходила, с детьми не общалась. К ней приходили учителя, типа скучной, сухой мисс Ядвиги, проводили уроки и, чинно попрощавшись, покидали дом.
Единственной радостью для Таис была поездка к бабушке Ирине в чудесный дом на берегу Голубого Озера. Но и там над ней был постоянный контроль. Отпускали ее только с матерью, а перед поездкой отец недовольным голосом читал длинные скучные нотации:
— Ты должна вести как положено. Понятно?
— Да, — лепетала Таис.
— Играй на фортепиано, не бегай по дому, не смейся без причины. На вопрос: «Как дела?», говори: «Хорошо».
В доме у Голубого Озера Таис часто ловила печальный взгляд бабушки, а когда та спрашивала внучку, как она живет, отвечала (как и требовал отец!) — хорошо. Она не понимала, почему на глаза бабушки наворачиваются слезы, почему она плачет? Девочке и самой хотелось броситься в объятия бабушки, уткнувшись в мягкие руки, плакать, плакать. Но и этого ей «нельзя делать».
А затем, после маленького праздника у Голубого Озера, наступал самый тяжелый момент в ее жизни — возвращение домой.
