Постапокалипсис. Впрочем, называть этот рассказ постапокалиптическим неверно. Это "репортаж с места событий". История непосредственных участников конца Света. Попытка понять и представить, как это будет. Не ждите радостных улыбок и хэппи-энда. Рассказ-встряска. Рассказ – холодный душ.
"Нужно вести себя, как обычно. Будто ничего не произошло".
Мысль глупая до абсурда, но когда она появилась, стало легче. Проще. Она принесла с собою порядок.
Димитрий выкопал картошку на монастырском поле. Не всю, естественно, осилил только пару соток; пока копал взмок и извозился в земле "как поросёнок". Подумал, что есть смысл посадить больше лука. Он любил лук. А картошки хватит и этой.
"Помирать собирайся, а репу сей!" – так говорил настоятель. Поднимал к небу покорёженный артритом палец, как бы демонстрируя, откуда есмь проистекает елей мудрости.
Так и произошло – "мудрость" пришла с неба.
"Интересно где он теперь?" – Димитрий подумал о настоятеле.
Вытер рукавом лоб, почувствовал запах пота – подрясник пора выстирать. И кальсоны тоже.
"Не важно. Дай Бог, чтобы жил".
За картофельным полем начинались капустные ряды – ровные штрихпунктирные линии до самого оврага. Димитрию нравилась капустная белёсая зелень, нравилась геометрическая правильность кочанов и грядок. Он пытался сосчитать капустные головы, прикидывая, на сколько ему хватит. Получалось года на три. Даже если съедать по кочану в день.
И картошка, и капуста, и морковные кучерявые прямоугольники – всё осталось нетронутым. После двадцатого августа монахов не интересовал урожай. В один день всё перевернулось с ног на голову. Настоятель уехал в Москву (чего ради? что он надеялся там увидеть?) и больше не вернулся. Старцы и примкнувшие к ним монахи заперлись в столовой, забаррикадировали дверь. После трапезы и молитвы затопили печь и наглухо задвинули заслонку. Угорели все насмерть, и, кажется, это произошло безболезненно.
"Во всяком случае, – размышлял Димитрий, – нельзя считать, что они наложили на себя руки. Поленья в печь подкладывал пришлый схимник и заслонку задвинул тоже он. Крестил яростно лоб и плечи, приговаривал про грехопадение, про Армагеддон. Поминал геенну огненную и Страшный суд. Дикий человек, фанатичный".
Потом схимник куда-то исчез, и Димитрию от этого стало только легче. Невыносимо было видеть горящие безумью глаза, клочки пены по уголкам рта. Про него говорили, что он тридцать лет провёл в ските – маленькой лесной избушке. Питался корой и молился.
"Видать не помогло. Или плохо молился. Только свою душу поминал". – Что мысль греховна, Димитрий понял не сразу.
– А остальные? – спрашивал Зиновий Фёдорович, имея в виду обитателей монастыря.
В ответ Димитрий пожимал плечами и отвечал, что никого более не осталось.
– Так вся эта вольница теперь принадлежит тебе? – Зиновий Фёдорович поводил рукой, указывая на церковь, звонницу, жилой корпус. Чуть в стороне стояла облицованная кирпичом баня, за нею сход к реке, купальня. – Широко, брат, живешь. Завидую. – Судя по интонации, Зиновий Фёдорович шутил.
– Получается так. – Димитрию хотелось улыбнуться (он вообще-то был смешлив), но только эта эмоция казалась неуместной. Теперь неуместной.
Теперь многие чувства оказались лишними.
Зиновий Фёдорович спрашивал, почему не ушел он, Димитрий.
– А куда? – отвечал диакон. – Я и в толк не возьму, куда теперь можно пойти. Да и зачем уходить с насиженных мест?
Оставшись в монастыре в одиночестве, Димитрий растерялся. Потом всё само собой упорядочилось, как бывает в добротном хозяйстве.
Первые дни прошли за насущными заботами. Димитрий хоронил старцев: заглядывал в здоровые, розовые от угарного газа лица и думал, не поторопились ли они? Быть может, всё обойдётся? И в травинке малой, и в росинке, и зорьке утренней не видно было опасности.
Починил изгородь (кто-то во гневе изломал штакетины), перильца укрепил около колодца (давно собирались). Занялся огородом.
Потом пришел запах. Если ветром тянуло с запада, с леса – воздух казался съедобным, густым (так было в первое время). К сосновому терпкому запаху примешивалось что-то ещё. Сладкое, возбуждающее аппетит. Кровяные колбаски – вертелось на языке такое слово. Довольно быстро "колбаски" испортились. Западный ветер стал неприятен до тошноты. На опушке Димитрий наткнулся на труп лося. Молодая (помёта этой весны) белка валялась на тропе, ещё одна (возможно, сестра первой) повисла головой на рябине, в развилке. Словно нарочно лишила себя жизни.
– Почему они погибают? – спросил у Зиновия Фёдоровича.
– Радиация, – ответил тот. – Лучевая болезнь.
Димитрий поднял голову и медленно кивнул, мол, понимаю. "Откуда он всё знает?" – подивился образованности собеседника. И ещё задумался, сколько Зиновию лет. Пятьдесят? Неужели он такой старый? Или больше?
– Коли так, почему тогда погоды такие замечательные?
Правильнее было бы спросить, почему медлит ядерная зима? Где грязный снег? Туман? Стужа?
