Спасибо пластиковым окнам – с ними как-то легче. Когда Маша училась в школе, старые рамы заклеивали на зиму сами ученики. Изношенная простыня, брусок хозяйственного мыла, ругань, кому замачивать тряпочные полоски в липком вонючем растворе и тепло в кабинете на всю зиму. Теперь не так, нет той романтики во благо общего дела. Да, может и лучше, меньше возни.
Маша вцепилась в эти новые рамы, как в спасательный круг: я здесь и сейчас. И школа хоть и та же, но для нее тоже прошло четверть века. И дети там поменялись сто раз, и учителя. Да ты заходи, не бойся, сама увидишь.
Недокуренная сигарета – пятая, шестая? – улетела в сугроб. Совершенно по-свински.
– Хрюкнуть не забудь, Машуня, – донёсся ворчливый голос, такой родной. Маша не слышала его с выпускного, если не считать постновогоднего телефонного разговора в машине, – сразу видно, давненько тебя никто не воспитывал.
Маша обернулась. Лена Владимирова в одной руке держала букет роз, а другую приглашающе распахнула, – иди, блудная дочь, припади к материнской натруженной груди. – Маша на негнущихся ногах подошла и ткнулась носом в холодную плащевку Ленкиного пуховика. Владимирова крепко прижала подругу к себе:
– Губы закатай, испачкаешь помадой. Фу, какая ты вонючая, Машка!
– «Кисайс кисайс», мой любимый аромат, – говорить с поджатыми губами было неудобно. И вообще, слова сейчас были неудобными. Нелогичными, глупыми, избыточными. Зато очень уместна была Владимирова, с безупречно выпрямленными светлыми волосами, идеальным макияжем. Как в юности: придёт вовремя, возьмёт за руку, утрёт сопли, даст пинка и сопроводит в светлое будущее. Даже розы на фоне февральских сугробов в Лениных руках были кстати.
– Папиросы твои любимые, аж дышать нечем!
Маша, бодаясь, выпростала лицо из-под съехавшей вязаной шапки, посмотрела снизу вверх:
– Не будешь обнимать? – и сильней сцепила руки, сомкнутые за спиной подруги. Нельзя было потерять опору, которую она только что обрела.
– Ещё чего? – Лена игриво стиснула Машу, – жамк-жамк! Господи, Петрова, вроде, взрослая женщина, а подержаться, кроме пуховика, не за что. Ну, довольна, дрищ?
– Угу…
– О, да ты синеешь, Снегурочка. Ну-ка, быстро в школу. Сама околела, хоть цветы пожалей. Наши все там, только мы с тобой шляемся.
– Как и раньше, – Маша ледяными пальцами вцепилась в Ленину руку, – я боюсь.
–– Чего это? Ничего не рухнуло. Я весь последний год сюда, как на работу – Сонька выпускается из одиннадцатого, Ванька из девятого, Лёнька из началки – прикинь, мне повезло? Родительские собрания без конца. Вон, смотри: девочка курочек кормит на крыше, кто её новой рукой снабдил? Ты, Петрова. Да и вообще – все и всё давно забыли – Владимирова потопала, чтобы отряхнуть снег с элегантных ботильонов и приглашающе открыла дверь.
Маша вдохнула чуть спёртый воздух узкого коридора: запах растянутых колготок в резинку и лыжной мази, ссохшихся сандалий и потных кед. Раньше здесь переобували сменку, теперь даже лавочек нет, а запах остался. Или память о нём.
– Всё по-прежнему в школе. Заходи, Петрова, не ссы.
– Этого и боюсь…
– Описаться? – Владимирова вытаращила и без того круглые карие глаза.
Хохот разорвал гулкую тишину коридора, запрыгал по крашеным бежевым стенам – Маша помнила их зелёными – стукнулся о высокий потолок, распахнул последнюю дверь в прошлое и ворвался в старую школу вместе с подругами.
Машу отпустило.
Налево – учительская, библиотека, крыло начальной школы, узкий перешеек-коридор, столовка и спортзал. Направо – кабинеты предметников, древняя кованая лестница – сколько народу сверзилось! На втором – актовый зал и опять кабинеты, кабинеты, кабинеты.
А прямо – почти глухая стена гардероба. Вот оно. Гардеробом накрепко привязаны к земле два школьных крыла. Цепкими крючками на тусклых металлических вешалках впивается он в их кирпичные бока: вы здешние, местные, вам никуда не надо. И что, что окна ваши – огромные, светлые, наполненные небом? Вы – крыла, не крылья! Мрачный гардероб – ваша основа, незыблемость и прочность. Ваша Девочка. И пока она стоит на крыше – курочки не улетят.
– Маш, да что с тобой такое? Сменку-то взяла? Переобуешься?
Катюха Горячёва налетела как красное кудрявое цунами, только успевай уворачиваться от алых помадных следов:
– Ленусик! Ты, как всегда, секси-шмекси! Умри всё живое, какая жо… женщина! – громыхала Катюха на весь школьный коридор. – А блузка! А волосы! А джинсы! Ну почему эти ноги достались тебе, а не мне, а?
– Тебе, Катерина, грудей отвесили, вон, из-за тебя Петрову обделили.
– Ей сиськи без надобности, – Катя сгребла Машу в охапку, – Машуня! Сколько пьяных лет, сколько лихих зим? Че тебе ничего не делается-то? Как девочка! Маленькая собачка – до старости щенок!
– Пожилой морщинистый щенок. Шарпей, – выбравшись из бесформенного пуховика, Маша оказалась в темно-бирюзовом платье-футляре, подчёркивающем её хрупкую, почти мальчишечью фигуру.
