Мне хотелось услышать больше, узнать побольше, но мама замолчала.
— Мия, он сказал, что мы ничему не научились. — Спустя какое-то время она всё-таки продолжила, но таким продолжением только запутала меня.
Мама опустила голову, осунулась, как-то сразу стала просто красивой, а не безукоризненно-отстраненно.
— О чём это он? Почему он так сказал? К чему, мама?
— Мия, я должна была быть внимательнее, прости меня. Этот мальчик… Этот парень знает то, что должна знать я. Что должна была заметить я. И он по-своему сделал всё, чтобы я обратила внимание, стала бдительнее.
Догадка озарила меня так внезапно, что я пошатнулась. Хорошо, что руки по-прежнему были в мамином крепком захвате, иначе полетела бы на грязный затоптанный снег.
— Он рассказал о своих подвигах, чтобы привлечь внимание…
Не заметила, как сказала это вслух. Мама резко подняла голову и покаянно посмотрела на меня. В глазах читалось сожаление, боль, нерастраченное вовремя сочувствие. Но не жалость. Мама, спасибо, что не жалость!
— Мама, мамочка! Не изводи себя. Пожалуйста, не кори. Я… я во многом виновата сама. Только я! Спасибо, что отпустила меня к Денису, спасибо! — Вырвала руки и крепко обняла маму.
Насколько человек может быть близоруким, насколько мы все погружены в себя, в жалость к себе. Уму непостижимо! Не знаю, как это можно исправить, выправить, вытравить из себя. Но нужно, обязательно нужно вылечить, иначе так и будем видеть лишь размытые очертания, смутные силуэты, за которыми пустота и в которых бездна.
Не знаю, сколько мы так простояли, но очнулись как будто одновременно. Не отпрянули, нет, — просто ослабили объятия.
Мама полезла в карман, но нервозность её ещё так быстро не прошла, поэтому мешала быть аккуратной и спокойно достать то, что она хотела.
— Давай я?
— Да, пожалуй, сейчас я ограниченно дееспособна. — Улыбнулась, но кривовато, а в глазах застыло извинение.
Пожалуйста, хоть бы не навсегда! Не нужно так смотреть, нет. Стена становится только толще, выпуклее, мутнее. Если попрошу, она же не поймет? Нет, наверное, не поймет. Поэтому я лишь молча достаю из кармана мамы свой телефон.
— Возьми его, Мия. Это было очень глупо с моей стороны.
— Хорошо, спасибо.
Чувствую, что нам нечего больше друг другу сказать, сейчас точно выговорено всё возможное и допустимое, поэтому, попрощавшись, пытаюсь скорее уйти.
По дороге смотрю время на телефоне и не замечаю, как мою свободную руку захватывает чужая, огромная, сильная. Вздрагиваю и мгновенно оборачиваюсь на этого захватчика.
— Ты не ушёл?
— Думал, будешь рвать и метать. Лицей хотел спасти, он столько лет выстоял, не хотелось бы, чтобы пал смертью храбрых. — Говорит, но на меня не смотрит, не улыбается, но лицо расслабленно.
И сейчас я бы сказала, что как-то шутливо расслаблено, разглажено предвкушением смеха.
— Всегда думала, будешь в первых рядах, кто взорвёт Алма-матер к чертовой бабушке. — Пытаюсь заглянуть Денису в лицо, но он не даётся, шаг быстрее моего, рост выше. Против такого не попрешь.
— Тоже так думал. Да вот не знай, чё-то прикипел. — Беззаботно повел плеча.
— Тогда зря ждал, мой порох подожгли на открытом воздухе, поэтому не взорвется он!
— Ну-у… Мы в ответе за тех, кого приручили. — Переводит тему с лицея на меня, с беспечности на искусно прикрытую серьезность.
— Ты меня не приручил!
— А как же моё мнение, которое стало очень важным?
— Пфф, это так, временная погрешность! — Сдаваться не хотела, хотя мы итак уже идем, улыбаясь во все тридцать два.
Опять улыбаемся, как два Шукшинских чудика, не от мира сего, но для этого мира.
— Спасибо тебе! — Сжимаю крепче руку Дениса, пока ещё могу. Ещё шаг и мы войдем в лицей, и там начнут действовать совершенно другие законы.
Ну и ладно, был бы законодатель, а как изменить найдется!
Оборачиваюсь на Дениса, который открыл дверь и пропустил меня вперёд.
— Ты же вытуришь Тузова со своего места?
— Думаешь, он сегодня заявится? — Такая уверенная ухмылка, что и не поспорить.
Да, такие трусы, как Тузов, в местах облавы на второй день не объявляются. И точно, галерка свободна, путь свободен. Теперь надменно могу ухмыльнуться и я.
Смотрю на этого невозмутимо хладнокровного и злюсь. Денис сидит напротив, смотрит мне прямо в глаза. Спокойно смотрит, не так, как я, не исподлобья. Не помню, когда я так в последний раз на него злилась. Наверное, это было очень давно, пока броней не обзавелась. И вот опять. Снова.
Перед глазами до сих пор неестественно подвернутая нога Инги, а сама она сидит на полу лестничного пролета и плачет. От разрывающей боли, обиды, досады.
Инга подошла к Денису, когда мы прошли к своим партам. Я не хотела тогда поворачиваться, не хотела давать повод думать, что мне может быть интересен их разговор. Но она говорила так тихо, а Денис так решительно и отрывисто-сердито, невозможно было удержать предательское любопытство. Инга просила выйти с ней. Это единственное, что я поняла и уловила.
