Объяснить людям, как добраться до стоявшей далеко на отшибе фермы, всегда было сложной задачей. Ведущая к ней дорога даже не имела названия, что не удивляло Элизабет: это была дорога, которую люди забывали. Чтобы найти ферму, новым почтальонам и молочникам всегда требовалось несколько дней, политики никогда не заезжали сюда с агитацией, дети никогда не приходили по праздникам за сладостями. Ребенком Элизабет пыталась убедить себя, что мать просто заблудилась и не смогла отыскать дорогу домой. Она даже поделилась своей теорией с отцом, который в ответ улыбнулся ей так слабо, что это едва походило на улыбку, и сказал:
— Знаешь, Элизабет, а ты не так уж далека от истины.
Это было единственным объяснением (если его вообще можно так назвать), которое она получила. Они никогда не обсуждали исчезновение матери: соседи и приезжавшие в гости родственники замолкали, когда Элизабет оказывалась рядом. Никто не рассказал ей, что произошло, а она не спрашивала. Она не хотела, чтобы повисло неловкое молчание или чтобы отец выскочил из дома, услышав имя матери. Если отсутствие упоминаний о матери гарантировало всеобщее счастье, то Элизабет, как обычно, была счастлива всем угодить.
В любом случае она не была уверена, что действительно хочет знать правду. Тайна куда приятнее. Ложась вечером в постель, она мысленно сочиняла истории, где мать оказывалась в потрясающих экзотических странах, и засыпала, представляя себе, как та ест бананы и кокосы на необитаемых островах и отправляет Элизабет послания в бутылке. Каждое утро она осматривала в отцовский бинокль береговую линию, не покачивается ли что-нибудь на волнах.
Согласно другой теории, мать стала кинозвездой в Голливуде. Элизабет чуть ли не прижималась носом к экрану во время воскресных сериалов в ожидании большого дебюта матери. Но потом она устала искать, надеяться, придумывать и в конце концов совсем перестала задумываться о ее судьбе.
Фигура в окне бывшей комнаты Элизабет не исчезла. Обычно отец ждал ее в саду. Элизабет уже многие годы не заходила в дом. Подъехав, она подождала несколько минут, но, не увидев ни отца, ни Сирши, вышла из машины, медленно толкнула калитку — от скрипа петель у нее по телу побежали мурашки — и неуверенной походкой пошла на высоких каблуках по каменным плитам. Сорняки высовывались из трещин, чтобы посмотреть на незнакомку, вторгшуюся в их владения.
Элизабет дважды постучала в заляпанную краской зеленую дверь, но тут же отдернула руку, словно обжегшись. Ответа не последовало, но она знала, что в спальне справа от входа кто-то есть. Она толкнула дверь. Внутри царило безмолвие. В нос ей ударил знакомый запах плесени, когда-то олицетворявший все то, что она считала домом, и Элизабет на несколько секунд замерла. Постояла, чтобы справиться с чувствами, которые пробудил в ней этот запах, и только потом вошла в дом.
Откашлялась.
— Привет!
Ответа не было.
— Привет! — повторила она громче. Ее взрослый голос был неуместен в доме ее детства.
Элизабет пошла на кухню, надеясь, что отец услышит ее и выйдет навстречу. У нее не было ни малейшего желания заходить в свою комнату. Стук высоких каблуков по каменному полу эхом разносился по дому — еще один непривычный здесь звук. Войдя на кухню, объединенную со столовой, она затаила дыхание. Ничего не изменилось, и в то же время все было другим. Запахи, часы на каминной полке, кружевная скатерть, ковер, кресло у камина, красный чайник на зеленой плите, занавески. Все было на своих местах, но постарело и выцвело от времени, оставаясь, однако, частью этого дома. Как будто здесь никто не жил, с тех пор как Элизабет уехала. Может быть, никто и не жил здесь по-настоящему.
Некоторое время она стояла посередине комнаты, пристально рассматривая орнамент на стене, протянула руку, чтобы прикоснуться к нему, но лишь скользнула пальцами вдоль стены, не дотрагиваясь. Все как прежде. Ей казалось, что она попала в музей, где сохранились даже звуки плача, смеха, ссор, любви и навсегда повисли в воздухе, как табачный дым.
Ну все, хватит, ей надо поговорить с отцом, выяснить, где Сирша, а для этого придется зайти в свою комнату. Она медленно повернула медную ручку, которая все так же болталась, как и в ее детстве. Элизабет открыла дверь, но входить не стала. Она смотрела прямо на отца, который, не шевелясь, сидел в кресле у окна.
Она на не сводила глаз с его затылка, стараясь не вдыхать стоявший в комнате запах, но он застрял у нее в горле, мешая дышать.
— Привет… — хрипло сказала она.
Он не пошевелился.
У нее замерло сердце.
— Привет! — Она услышала в своем голосе панические нотки.
Потеряв голову, она бросилась к нему. Упала на колени и внимательно всмотрелась ему в лицо. Он не шевелился и не отрываясь смотрел прямо перед собой. Сердце у нее забилось быстрее.
