Подол опустился на голову, накрыв ее как одеялом. Все: она под одеялом, она «в домике», можно сказать – «я не играю». Это не ее наказание, не ее тело, оно умерло и превратилось в прах за века до ее рождения.
А ты смотри, смотри, ты ведь тоже совсем мальчишка, пускай и считаешься здесь мужчиной средних лет, где тебе еще такое увидеть… И не долго тебе видеть еще хоть что-то, ведь прожил ты уже почти весь свой срок, неполных три года осталось.
В этот миг опекун, доселе все еще колебавшийся, взмахнул рукой – прутья со свистом прорезали воздух – и ожег ей седалище хлестким, звонким ударом.
– Ай! О, Источник всех благ, – торопливо начала она, – отверзи во мне ключ покаянных слез…
Уже на третьем ударе окончательно стало ясно, что это все-таки ее тело. Никак не иначе.
Тогда, значит, и стыд – ее? Но ей же не стыдно – и Дженни не стыдно тоже!
– Разбей гордыню в душе моей и развей ее… Посели во мне истинное смирение… А-ай! Сокруши меня и затем исцели… Уничтожь…
– Уничижи.
– Ай! Да, простите, дядюшка: уничижи меня так, чтобы я возгнушалась собой паче гордыни… Ай! Бо-ольно… Уничтожь-во-мне-нечестивые-помыслы…
– Не части́.
– Сотвори во мне Свою обитель… Прикоснись ко мне исцеляющей рукой…
Казалось, прошла вечность, пока она добралась до последней строки: «И снизойди на меня в Своей священной благодати». Тут же, словно соблюдая неведомо кому данное слово, прямо в «домике» развернула маленький листок бумаги, поднесла его к глазам…
Да, ткань рубахи оказалась не настолько плотна – и света вполне хватило.
Она на какой-то миг словно бы исчезла, растворилась в Нигде и Никогда. Потом накатила горячая волна – и вынесла на поверхность, повлекла, перевернула, вновь накрыла с головой… Но все это происходило с ней, а Дженни тем временем продолжала читать следующую молитву, вздрагивая и извиваясь под ударами, но уже не вскрикивая:
– Дай мне найти… Твою благодать в моем грехе… Твою радость в моей скорби…Твой свет в моем мраке…
– Будет с тебя. Вставай.
– Твою жизнь в моей смерти… – по инерции договорила она следующую строку. И поднялась со скамьи.
С бесслезными, но блестящими, разгоревшимися глазами шагнула к Томасу. Он попятился. Она сделала еще шаг – и припала к его груди.
Опекун стоял как столб. Уже не отстранялся – но и не обнял ее, не попытался утешить. Убрал руки за спину:
– Деточка… Так нельзя, понимаешь? У меня… У меня есть невеста – и…
– Это я, – сказала она.
– Что?!
– Это я, Лешенька. Я, твоя Светка. Которая поругалась с тобой, прежде чем отправиться на практику – насмерть поругалась, как считала тогда… А ты, значит, все равно считаешь меня своей невестой?
Она уже расстегнула пуговицы у горловины, а теперь справилась и с одной из застежек на рукаве – но вторая все еще сопротивлялась с пуританской стойкостью.
– Света?!
– Да. И Дженни тоже, хоть ты от нее шарахаешься. Ты, значит, тоже вызвался в эту лазейку? Саранчу искать собрался, да?!
Последняя из пуговиц сдалась – и холщовая палатка спальной рубахи комом осела наземь.
