— Посмотрите там, уехали они? — кивнул Темучжин братьям, Хосару и Бельгутаю. — Давайте, спускайтесь! — Братья не двигались с места. — Чего стоите? Меркиты уехали или нас ждут, возвращаться нам, нет?
Хасар хмыкнул.
- Что, уже можно?
Он с вызовом смотрел на Темучжина. Солнце садилось. Они стояли на поляне.
В глазах братьев была насмешка. Оэлун поняла, что сейчас будут сказаны слова, которые все изменят.
— Помолимся, — спокойно сказал Темучжин.
От неожиданности никто не ответил. Темучжин начал молитву. Он молился Бурхан-халдуну, на котором они нашли свое спасение. Этот холм приютил их, защитил, видел их в минуты величайшей беды.
— Так пусть Бурхан-халдун хранит нас всегда, пусть он будет свидетелем наших лучших минут. Пусть он видит, как нами гордятся наши дети и внуки…
Темучжин говорил, и братья слушали его, повторяя его слова. Оэлун не слышала ничего прекраснее этой неожиданной молитвы. Она даже забыла, что совсем недавно думала о Темучжине. Она следовала за ним, за его мыслями.
Договорив, Темучжин трижды три раза поклонился горе. Оэлун посмотрела на младших сыновей. Они не отрывали глаз от Темучжина. Они ловили каждое его движение. Они готовы были слушать его и идти за ним.
«Что же это, — изумленно думала Оэлун. — Я его совсем не знаю».
Собрать подмогу для похода на меркитов оказалось проще, чем вновь завоевать доверие братьев. Темучжин знал, что он это сделает.
К Ван-хану, побратиму своего покойного отца он пришел с такой уверенностью в его согласии, что тот не смог отказать. Самое важное было заручиться его поддержкой.
Темучжин не мог предвидеть теперешних событий, но сейчас он понимал, зачем в свое время преподнес Ван-хану соболью доху — бесценный дар матери Борте его матери. Борте тогда была немного обижена, Оэлун тоже не слишком радовалась, но обе они понимали, что расположение влиятельного человека важнее, чем самая прекрасная одежда на свете.
За несколько дней, каких-нибудь две недели, все изменилось. Вдруг все начали говорить, что Темучжин далеко пойдет. Что таких бы побольше. Оказалось, что все так всегда и думали. Теперь многие считали необходимым помочь ему — ведь это Темучжин, не кто-нибудь. Кое-кто предполагал, что когда-нибудь он будет им за это благодарен, причем в этом отдаленном времени Темучжин виделся человеком, имеющим власть. Оэлун только качала головой и вспоминала совсем недавние события, когда нечем было хвалиться Темучжину, когда ему оставалось только умереть от стыда и не позорить свой род. И не могла поверить, что этот решительный молодой воин, умеющий ладить с пожилыми, пользующийся уважением заслуженных, что это просто мальчишка, каким он казался ей совсем недавно.
Переговорив с Ван-ханом, Темучжин попросил помощи у родственников и послал за Чжамухой, своим побратимом. Они дружили с детства. И хотя они давно не виделись, Темучжин знал, что по первому зову он приедет.
И действительно, Чжамуха со своими людьми приехал сразу же. Он был очень взволнован.
— Здравствуй, брат, — они обнялись. Чжамуха тяжело дышал. — Мне как сказали, что с тобой стряслось, у меня все внутри перевернулось. Ну ничего, мы все наше вернем, а им отплатим. Вот увидишь.
Темучжину не нужны были утешения. Он делал то, что должен был сделать. Хотя бы для того, чтобы изменить представление о себе, возникшее в утро нападения меркитов. Он, конечно, не от страха убежал тогда. Он и сам не знал, почему он так поступил. Просто делал, что должен. Просто вскочил на коня, проверил, готова ли мать и младшие братья, и все. Может быть, дело в том, что их бы всех поубивали тогда. Его и братьев, во всяком случае. А плен — это все-таки жизнь. Лучше Борте в плену, чем он в земле. Если бы он не бежал тогда, теперь мать не знала бы, где его могила. Странно, но с этого случая Темучжин понял, что все, что он делает — даже если это кажется ошибкой — это всегда ведет его к цели. Тогда он не знал, к какой.
Так что он не нуждался в утешениях. Но все равно хорошо, что Чжамуха сочувствует ему. Темучжин знал, что Чжамуха никогда не усомнился бы в нем, как братья. Он всегда верил, что Темучжин прав.
Чильгир тосковал, как будто ему предстояло расстаться с Борте. У него были плохие предчувствия.
— Я буду помнить тебя и там. И ты будешь помнить меня, — говорил Чильгир Борте. — Тебе будет тяжело без меня, а я буду скучать по тебе.
Ей казалось, что ему нравится пугать ее. Она не понимала, зачем он говорит так серьезно, как будто сам в это верит.
