Да, весь вчерашний вечер мы провели за ужином у эмира, беседовали с ним чуть не до полуночи. Он относился к нам, молодым офицерам, с уважением и интересом, а в пору, когда жив был еще его отец, не раз изливал нам душу. И мы давно поняли, что тяжелая судьба родины глубоко волнует Амануллу-хана, — ведь Афганистан был одной из самых отсталых, самых бедных стран мира и к тому же — страной зависимой. Часто эмир задавал вопрос самому себе и нам, своим друзьям: ну почему, почему другие страны, десятки других стран так тянутся к культуре, к прогрессу, а Афганистан должен прозябать в темноте и невежестве?!
Когда он начинал говорить об англичанах, в глазах его вспыхивали гневные огоньки. Он не был доволен ни внутренней, ни внешней политикой своего отца, но деликатные попытки хоть как-то повлиять на действия Хабибуллы-хана не имели успеха, — наоборот, они лишь порождали разные слухи, которые сперва расползались по дворцу, а затем просачивались и наружу. Беспокойные мысли Амануллы-хана постепенно стали влиять на нас все заметнее, хотя иной раз воспринимались как нереальные юношеские мечты и порывы. Его боль за жалкое состояние родины болью отзывалась и в наших сердцах. И, бывало, мы, молодые офицеры, чуть не до рассвета говорили о тяжелой жизни народа, о том, что страна наша превращена в мишень для вражеского оружия; мы ломали головы над тем, как сделать, чтобы Афганистан поднялся наконец, и встал во весь рост, и разогнул согнутую страданиями спину…
Но мы не находили ответа. Мы могли лишь с надеждой смотреть на Амануллу-хана. Однако в открытую выступить против отца он не решался, тем более что и не верил, будто сумеет чего-то добиться.
Между тем для осуществления подобных планов момент был самый благоприятный: в России низвергли самодержавие, и пришедшие к власти большевики с первых же дней решительно выступили против колониализма.
Великобритания к этому времени тоже не была уже прежней мощной державой — ее величие постепенно меркло. За независимость боролась Индия, боролись и другие порабощенные страны.
В Афганистане лишь редкая семья не испытала на себе смертоносной силы английского оружия. Страна бушевала всеобщим негодованием. Однако не существовало еще силы, способной поднять народ на борьбу, не было того штаба, какой мог бы привести массы в движение, возглавить их и направить.
Смерть Хабибуллы-хана мгновенно пробудила эти силы к действию. Стена покорного молчания рухнула, жизнь набирала новый темп, и мы, молодые офицеры, осознав, что момент решающей битвы, битвы не на жизнь, а на смерть, наступил, решили до последнего дыхания драться за власть Амануллы-хана, — только он и никто другой должен взойти на престол!
Благословение богу — крупных баталий не было, и Аманулла-хан завладел короной эмира. Мы обратили к нему все наши надежды и чаяния, вслушивались в биение его сердца, с верой глядели в его глаза.
Он оправдал наши ожидания. Стараясь вырвать страну из векового застоя, он начал с решительных действий, и мы во всем поддерживали его.
Но было немало и тех, кому этот застой был по душе и кто всячески препятствовал прогрессу, нормализации жизни, духовному раскрепощению… Эти силы не дремали, они прибегали к любым ухищрениям, лишь бы затормозить развитие страны, преградить пути, по каким она устремилась к новой жизни.
Ахмед и я работали в канцелярии эмира, но по мере необходимости мы исполняли обязанности и его адъютантов, выполняли разные поручения, задания, просьбы… Занимая, в общем, весьма скромное положение, мы все же имели возможность ограждать молодого эмира от не стоящих его внимания дел. Мы считали себя не только верными солдатами Амануллы-хана, но и убежденными его единомышленниками.
…Глянув на меня с таинственной улыбкой, Ахмед спросил:
— Если бы тебя сейчас послали в Индию, ты бы поехал?
— В Индию? — не понял я.
— Да-да, ты не ослышался.
— Но кто и зачем меня туда может послать?
— Эмир, — коротко ответил Ахмед.
Я не стал ни минуты раздумывать.
— Если эмир прикажет, я поеду хоть в ад!
— В таком случае — готовься, — сказал Ахмед.
Только потом я понял, почему он заговорил со мной об Индии.
Совещание в зале приемов дворца Дилькуша длилось более трех часов подряд. Среди приглашенных — визири, высокопоставленные военные и городская знать. И хотя вал был просторным и высоким, воздух постепенно становился все более тяжелым, спертым и каким-то сумрачным, будто за стенами дворца не было ясной, свежей и солнечной весны.
Время от времени, правда, острые лучики стоявшего в зените солнца, беззвучно проколов двойные оконные рамы, на миг озаряли желтым светом резные стены зала или зайчиками прыгали по устилавшим пол коврам, но тут же исчезали, и тогда казалось, что атмосфера в зале еще больше сгущается и еще более плотные тени ложатся на лица людей.