- Леди и джентльмены... - Первые же слова сами по себе произвели шоковый эффект: пророк вещал по-английски. В течение последовавших тридцати пяти минут Антон говорил на правильном английском языке, хотя и с акцентом, о важности воспитывать в себе благодарное отношение к культурному наследию новой родины. Голос у него был мягким; даже микрофон не мог умножить децибелы настолько, чтобы придать его речи хотя бы механическую энергию, компенсирующую отсутствие риторической зажигательности. Вместо воодушевляющих патриотических призывов, коих жаждали эмигранты, в которых они так отчаянно нуждались, живя в звуконе-проницаемом пространстве, как невидимки внутри культуры, делавшей вид, что их просто не существует, им пришлось выслушивать глубокомысленную и требующую от аудитории некоторых умственных усилий лекцию об Уолте Уитмене и границах просодической свободы. Немудрено, что нетерпение в зале нарастало с каждой минутой и становилось слышимым. Никто не восхитился тем, что выдающийся спич был произнесен без единой бумажки: Антон выучил свою речь наизусть. В конце он предложил задавать вопросы. После продолжительной паузы поднялась одна рука.
- Что вы думаете о наших политических перспективах в обозримом будущем?
Антон неуютно поежился. Глубоко засунув руки в карманы своего зеленого пиджака, он отпрянул назад, перенеся тяжесть тела на пятки. Только тут зрители впервые заметили, что он обращается к ним с возвышения.
- Увы, я - не Нострадамус, - сказал он голосом, зазвучавшим вдруг так же знакомо, как голос моей матери, когда она пела. - Я приехал сюда, чтобы говорить с вами о мире за пределами политики. Да, у всех у нас есть долг перед прошлым. Знать свою историю очень важно, без этого нет самосознания. А без самосознания нет личности. Но я призываю вас обратить внимание на то, что существуют другие способы бытия, иной взгляд на опыт. Я понимаю: вы боитесь потерять себя в новой языковой среде. Говоря на чужом языке, вы, вероятно, чувствуете себя так же, как люди, страдающие болезнью исчезновения. Но это не то же самое. Это может даже усилить осознание того, кто вы есть...
Он замолчал. Словно кто-то дал ему сигнал отбоя или сообщил наконец, что аудитория давно от него отключилась.
- Спасибо. Вы были очень добры и терпеливы. Если кому-то захочется продолжить дискуссию, через минуту я спущусь в вестибюль.
Разочарованные зрители летаргически поаплодировали лжемессии, и, не дожидаясь, пока занавес скроет его хлипкую фигурку, начали надевать жакеты и пробираться к выходу. Никому не хотелось оказаться в вестибюле, когда он туда выйдет. Даже Аде. Не знаю, разочарование ли речью Антона или чувство вины из-за связи с Сэмми было тому причиной, но она так стремительно бросилась к машине, что мы едва догнали ее.
На обратном пути вместо обычной бурной дискуссии в салоне царила мертвая тишина. Наконец Ада прошипела:
- Он продался англичанам.
После секундной паузы отец возразил:
- А мне кажется, он говорил очень хорошо. Правда, я не все понял: у него акцент. - Он произнес это сочувственно, словно проклятие британского акцента было еще одним поводом для третирования героев-эмигрантов. Ада хранила мрачное молчание. Когда мы высадили Круков у их дома, она лишь коротко кивнула на прощание. Алекс сказал:
- Пока.
На следующий день рано утром, когда мальчики уже ушли в школу, раздался звонок. Открыв дверь, Ада увидела на пороге Антона. Он был все в том же зеленом блейзере. В одной руке держал букет львиного зева, в другой потертый кожаный портфель. Прикрыв рот рукой, Ада попятилась.
- Можно войти?
- Конечно, входи, - пригласила она и повела его через кухню в гостиную с облупившимися обоями. Антон, впрочем, не замечал убогости обстановки, он не сводил глаз с Ады. Теперь настал ее черед неуютно поежиться.
- Понимаю, - сказал он, - ты, наверное, испытываешь неловкость, поэтому не будем об этом. Я знаю, что ты и все остальные подумали о моей лекции. Не важно. Сказал то, что сказал, дело сделано. Я слышал про Льва, мне очень жаль. Честно говоря, я гораздо лучше о нем думал. Война меняет людей. И эмиграция тоже. Меня она тоже, как видишь, изменила. Я продался британцам. Так люди говорят. Не самые плохие руки, чтобы отдать себя в заклад, если не потерять при этом закладной. В их культуре много прекрасного. Истинно прекрасного. А поскольку они о нашей практически ничего не знают, я порой даже испытываю некоторое чувство превосходства.
Теперь они сидели на диване. Он оглядел стены.
- И кто же этот художник?
- Мой сын Алекс.
- Неплохо, Ада. Никогда не знаешь, что из кого получится, пока не увидишь.
Ада заметила, что он изо всех сил старается избавить ее от неловкости, словно это она была у него в гостях. Но как поседели у него виски! Когда она видела его в последний раз, он был пылким юношей, полным литературных фантазий. Почему она боялась его теперь? Словно прочтя ее мысли, он сказал:
- Не бойся. Обещаю ничего больше не говорить об Уолте Уитмене и даже об Эмилии Дикинсон, во всяком случае, сегодня.
Она заставила себя тряхнуть головой. Откуда этот ступор?
