Визирь встал, подошел к Арсену. Долго сверлил его молча пронизывающим взглядом узких черных глаз. Наконец произнес:
— Ты родился под счастливой звездой, гяур! Благодари аллаха!
Арсен недоуменно взглянул в колючие глаза визиря, не понимая, к чему тот клонит. А визирь продолжал:
— Ты знаешь, кто этот невольник?
— Знаю. Несчастный сын воеводы Ромодановского.
— Да, сын Ромодана-паши… Его судьба сегодня тесно переплелась с твоей.
— Каким образом?
— Сейчас я напишу письмо Ромодану-паше. А ты — отнесешь.
— Значит…
— Да, ты будешь свободен. Мои люди выведут тебя к самому стану урусов.
Кара-Мустафа прошел в глубину шатра к походному столику, на котором в подсвечнике горела свеча, взял длинное белое перо, задумчиво посмотрел в маленькое слюдяное оконце. Потом порывисто кинул перо на стол и повернулся к казаку:
— Нет, писать не буду! Передашь Ромодану-паше на словах… Слово в слово!.. Слушай внимательно!
— Невероятно! — воскликнул боярин Ромодановский, вскакивая с изящного, обтянутого красным бархатом стула. Он находился у гетмана, а тот любил роскошь и уют — даже в походах возил за собою дорогие вещи: кресла, кровати, наряды. — Невероятно! Ты видел моего сына? В шатре самого Кара-Мустафы? Значит, татары все же поддались настояниям турок, выдали им князя Андрея! Что же сказал визирь?
Ромодановский был взволнован. Нервно дергал себя за бороду, тяжело дышал. Подошел, положил руку на плечо Арсену:
— Говори! Все говори, ничего не скрывая. Я догадываюсь, что нелегкую весть ты принес мне сегодня… Но лучше горькая правда, чем сладкая ложь!
— Боярин, мне тоже нелегко решиться передать слова визиря. Но я должен. Так что прости ради бога, когда мои слова причинят тебе боль, — потупился Звенигора.
Ромодановский молча кивнул головой, а Самойлович, нахмурив седоватые брови, кинул строго:
— Говори же!
— Визирь хотел написать письмо, но передумал. Хитрый. Побоялся доверить свои мысли бумаге. Потому решил все передать устно… И это спасло меня от смерти… Визирь сказал: «Передай Ромодану-паше, что его сын в моих руках. Ты видел его и можешь подтвердить это боярину, чтобы он поверил мне… Князь Андрей еще молодой человек и хочет жить. Ромодан-паша имеет возможность спасти сына, если любит его… Но для этого он должен сдать Чигирин!.. Я не требую, чтобы Ромодан-паша и гетман сдавались мне с войском. Знаю, что на такое они никогда не пойдут. Это была бы чересчур высокая плата за головы даже трех сыновей!.. Но Чигирин, в котором уже нечего защищать, они могут сдать без ущерба для себя. А мне нужно взять хотя бы руины города, ибо я не хочу разделить участь Ибрагима-паши!..» Так сказал визирь Мустафа.
Арсен замолк. Ромодановский с усилием поднял голову.
— Что еще сказал визирь? Все говори!
— Он сказал: «Если я завтра к полудню не вступлю в Чигирин, то прикажу с головы живого князя Андрея содрать кожу, набить соломой и отвезти старому Ромодану-паше в подарок!..» Прости, боярин, я повторяю слова проклятого басурманина.
Ромодановский стиснул руками виски, застонал.
— Боже, за что посылаешь мне такое испытание!..
Самойлович обнял его за плечи, посадил на кровать. Поднес кружку вина.
— Григорий Григорьевич, дорогой, успокойся! Все будет хорошо! Ты только вдумайся в слова визиря… Ведь в них признание того, что турки потеряли веру в победу. Кара-Мустафа отступил бы и сегодня, но боится гнева султана. Ему нужно хотя бы на один день вступить в Чигирин… Ну так пусть берет его!
Заметив напряжение и недоумение на лице Звенигоры, гетман махнул ему рукой, чтоб вышел, а потом, закрыв за казаком тяжелый полог, продолжил свою мысль:
— Чигирин дотла разрушен. С каждым днем его все трудней и трудней оборонять…
— Однако турки не могут его взять! — возразил князь. — Сегодняшний штурм закончился, как и все предыдущие, отступлением… К тому же разрушен только город, а крепость почти не повреждена! В ней много пушек, пороха, припасов…
— Однако ж, боярин, вспомни и о сыне… У меня самого сердце кровью обливается при одной только мысли, что Чигирин надо сдать. Но что поделаешь?.. Чигирин — не Украина и не Москва! Мы взорвем крепость, подожжем город — и пусть тогда Кара-Мустафа въезжает на белом коне на Чигиринскую Каменную гору! Не велика для него будет честь!
— А что скажет царь? — воскликнул боярин.
Видно было, что в душе он был согласен с доводами гетмана о том, что вступление турок в Чигирин никак не означало бы покорения им Украины, а тем более России. Но он боялся, что эта сдача, которая спасла бы жизнь князя Андрея, будет расценена и на Украине и в России как поражение войска русского и украинского.
