– Конечно! – ответил тот, – но это был единственный выход, и мы воспользовались им. Правда, надо сказать, что ты чуть не испортил нам дело, когда нашел, что шкатулка отличается от оригинала. Помнишь? Я не знал, что сказать, а сообразительный Абиратташ, извиняюсь, уже царь Вавилона Дамик-илишу, с трудом выкрутился из опасной ситуации. И как только ты заметил разницу? Ума не приложу… Конечно, это не была оригинальная шкатулка, а подделка, так же, как и поддельная печать на ней. А каждый удар палкой царскому ювелиру стоил Дамик-илишу не менее пяти золотых слитков, врученных затем ювелиру, когда мы ушли. Иначе было нельзя. У тебя должно было сложиться мнение, что все на месте, что это именно то, что ты видел. Мы не могли рисковать. И если заметил ты, мог заметить кто-то другой. По счастью, подмену никто, кроме тебя, так и не обнаружил. Шкатулка же должна была исчезнуть, оставив только свиток, уж больно была большой, да еще с поддельной печатью. А меч мне переделали, конечно, специально, сделав в рукоятке укрытие. И камень для рукоятки пришлось специально готовить – печать оказалась слишком большой, в ней не помещалась. Но вы все это сами видели. И Энинрис быстро узнала, что в шкатулке ничего нет. Но все равно была уверена, что завещание здесь, ведь это была именно та шкатулка. Поэтому и шла с нами до конца, пытаясь узнать, где я его прячу. Убить меня она не могла, ведь в этом случае завещание просто пропало бы, по крайней мере, для нее, что было недопустимо. Убить кого-то из вас она тоже не могла – вы оба, если вспомните свое поведение, практически ни разу не становились к ней спиной, когда оставались с ней один на один, когда бы она знала наверняка, что она будет вне подозрений в убийстве. А убийство для нее – не самоцель, а только необходимость для достижения цели. Вы же не особенно мешали ей.
– Скажи, ведь ты знал, кто есть на самом деле Энинрис, разве не так? – спросил скандинав, – ведь ты смеялся, когда отдал ей завещание. Я тогда не понял, почему, думал, ты с ума сходишь…
– Нет, – засмеялся Хутрап, – до того момента я не знал, что она и Иранна – одно и то же. Но что она не та, которая за себя выдает, уже знал. Я окончательно понял это в Сусане, сопоставив все, что мне про нее известно. Первые подозрения появились практически сразу же по ее появлении у нас, когда она не узнала коврик, на котором я постоянно сидел, подарок ее отца. Она должна была знать, что изготовлено у нее дома и что несут в качестве подарка. Но она не раз говорила, что у нее ничего не осталось как память из дома. Но коврик был здесь все время! Я почти поверил ей, когда она так искусно переживала за родных. Это рассеяло все сомнения. Но и она не сумела до конца передать гамму чувств. Ведь она спрятала лицо, когда отражала переживания по поводу их гибели.
– Но мы ведь этого не заметили. Значит, ей все удалось.
