Падишах города Самарканда соизволил принять задержанных в небольшой зале перед отходом ко сну. Это был ещё довольно молодой человек, лет семнадцати-восемнадцати, с первыми, ещё мягкими, усиками на верхней губе и доверчивыми мальчишескими глазами.
— Признайтесь, вы ли те, кого называют Ходжой Насреддином — возмутителем спокойствия и Багдадским вором — Львом Оболенским?
— Мы. — Отпираться при таких уликах было бы полным идиотизмом.
— А ты-то кто? — не подумав, брякнул Лев, за что мгновенно получил кулаком по загривку от суровой стражи. Но молодой падишах, кажется, совершенно не обиделся, наоборот, он обвёл зал строгим взглядом и потребовал:
— Выйдите все, я желаю говорить с ними наедине!
— Но, повелитель… — попытался возразить не въехавший в ситуацию Аслан-бей, и стражи уволокли его, не дожидаясь повторного приказа. На Востоке умеют повиноваться даже самым юным владыкам…
— Меня зовут Наджим аль-Газали! Я столько слышал о вас обоих. Ваши великие приключения и блистательные плутни достойны сказок и легенд!
— У меня как раз есть один друг-сказочник, — поделился с домулло Оболенский. — Вот держу пари, сейчас этот пацан проедется по ушам комплиментами, а в результате будет требовать, чтоб мы для него опять-таки что-нибудь украли!
— Воистину все властители мазаны одним курдючным жиром.
— А вы и вправду можете украсть всё на свете?! — не отставал юноша. — Украдите у меня! Прямо здесь! Хоть чего-нибудь, покажите своё искусство!
— Какой-то неправильный падишах, — поёжился великий вор Багдада. — Я ему цирк шапито, что ли?!
— Ну, пожалуйста, почтеннейший!
— Ладно, ладно, только без слёз… Сейчас добрый дядя-жулик покажет, как красть колечки и носовые платочки. Ничего, если я сам развяжусь? — На глазах у вытаращившегося падишаха Лев Оболенский легко освободил от верёвок схваченные запястья. — Смотри сюда, твоё величество. Значит, садишься рядом с потенциальным клиентом на троне (подвинься, а?), потом заводишь с ним разговор о погоде, о видах на озимые, о неубранном хлопке на полях… И незаметно так подводишь его к теме, а где у нас гарем?
— Мой гарем? — не понял перехода молодой властелин. — Его перевели в южное крыло. Наш друг, слуга кокандского султана, храбрейший Аслан-бей, сказал, что вы намерены забрать у меня мою гостью, госпожу аль-Дюбину. Но, клянусь, её и здесь неплохо кормят…
— За ней пришёл собственный муж, и если только добрейший падишах даст им возможность увидеться, — тихой сапой влез Ходжа, — то, возможно, любящие сердца вновь обрадуются друг другу, и брак, заключённый по законам шариата, будет спасён вашей милостью.
— Ой, а можно я сначала всё-таки досмотрю, как он ворует? — начал было Наджим и запнулся, уставившись на собственные пальцы. На них не было ни одного перстенька! Оболенский низко поклонился, разжал кулак и ссыпал всё украденное на изящную ладонь властителя Самарканда.
— А меня так научите?
— Воровство — грех! Аллах накажет, — наставительно напомнил бывший визирь, а его голубоглазый друг неожиданно хлопнул себя ладонью по лбу:
— Блин! Мы же про Ахмеда забыли! У вас там, в здании гарема, какая-то агрессивная обезьяна бегает. Поломает же парня, его спасать надо!
— О нет, это старая Нана, — по-детски рассмеялся аль-Газали. — Она ручная и очень добрая. Просто ваш Аслан-бей очень настаивал, и мы решили пошутить… Она никого не тронет. Надеюсь, ваш друг не обидит её в темноте?
— Хуже, — едва сдерживая хохот, переглянулись соучастники. — Он будет с ней очень ласков… но напорист!
О Аллах! Царь в день Суда! Смилуйся над влюблёнными и спаси их от великих бед!
— Пойдёмте, — встал юный падишах. — Мы вместе спросим эту шумную женщину, какой из городов она предпочтёт — Багдад или Коканд? В Самарканде я уже немного устал от неё…
— А с чего бы это вы тут к ней так предупредительно дружелюбны? Она вам что-нибудь сломала?
— О нет, почтеннейший Багдадский вор! Просто однажды я возвращался со своей свитой с охоты и мой конь вдруг испугался случайно разбившейся крынки с прилавка уличного гончара. Я упустил поводья, и мы проскакали полбазара, топча хурму и персики, и судьба могла бы сыграть со мной злую шутку, но на дороге встала крупная женщина, не прикрытая целомудренной паранджой. Она одной рукой поймала за шкирку жеребца, а другой нежно сняла меня с седла. Потом, кажется, даже слегка отшлёпала нас обоих за баловство… Я счёл своим долгом оказать ей гостеприимство.
— Вай мэ, так у вас не любовь?! — облегчённо выдохнул домулло, поправляя платье, и тут же прикусил язык. Первый же акт любви могучей аль-Дюбины и хрупкого падишаха грозил бы неисчислимыми травмами последнему…
Вышколенные слуги торопливо распахивали двери, полный сумеречных подозрений Аслан-бей напряжённо шествовал сзади, а Наджим, Ходжа и Оболенский, весело болтая, спешили в южное крыло.
