Теперь уже никто не мешал Степану Дмитриевичу в последний раз окинуть взглядом свой дом, сад, рухнувший мостик через канаву, но когда он повернулся, то увидел, что к его дому приноравливается бульдозер. И вот уже вздрогнула крыша, и все строение, как при головокружении, качнулось слегка в сторону и обратно. Видимо, крепко держали углы, срубленные им в «чашку», да и обшивка крепила. Но вот перекосило одно окно, треснула рама, вспучилась стена. На какой-то миг Степан Дмитриевич увидел, как внутри, в глубине, мелькнуло что-то голубое, очень знакомое, и понял, что это обнажился самый первый слой обоев…
Он отвернулся и пошел по обочине шоссе к остановке.
Рядом строили высокий блочный дом. Кран катил вдоль стройки и подавал секции наверх. Рабочие еще не вошли в ритм трудового дня, что-то кричали крановщице и зубоскалили, похлопывая рукавицами. А дальше, за краном, стояли плотные косяки новых, уже заселенных домов, — на том самом месте, где были когда-то противотанковые рвы…
Навстречу попались первые грузовики с блоками, и долго после них стоял в воздухе знакомый запах выхлопных газов.
Несколько лет назад в Доме писателя привязали меня к какой-то комиссии. Тут уж ничего не попишешь — есть у тебя вдохновение, нет ли, а от общественной работы не посторонишься. Надо. Ну, сижу. Дела не делаю и от дела не бегаю. И вот заглядывает в комнату очень известный поэт, смотрит на меня и речет со страстью:
— Сидишь тут? А тебя внизу, у вахты, мужик какой-то спрашивает. С мешком!
Я, конечно, ни с места: если всем поэтам верить… И вдруг осенило: не дядька ли?
Ссыпался я с третьего этажа, глянул — дядя Митя? Точно. Он! Родной дядя, матери брат. Сидит на ступеньках мраморных, дворцовых, спина дугой согнута, локтем шапку прижал на колене, лысина во всю голову, ноги расставлены широко, по-мужичьи, новые галоши на валенках, а меж ними — холщовый мешок, на торбу смахивает. Сидит дядька под объявлениями о заграничных поездках, из-под галош лужица натаяла, а сам весь в дымище — курит! Сотни километров у человека остались за спиной, можно и отдохнуть.
— Дядя Митя! — окликаю.
Не слышит. Глухой. Подхожу вплотную и ладонью по спине, как по широкому колесу.
— Дядя Митя!
Вскинулся по-молодому, рассветился выжидающе-скуповатой беззубой улыбкой, сощурил обесцвеченные временем глаза, и сразу все в них — еще не ушедшая настороженность (приму ли?), тепло родного прищура, удивление (вырос Анны сын), усталость и радость. Радость, что нашел меня, желание скорей стать гостем, скорей отдаться в руки хозяина и занять исконную позицию нестороннего наблюдателя, чтобы досконально выявить, как живу…
Не обнялись. У нас это не принято в родовой. Я протянул ему хоть и не слабую, но уже гладкую, отвыкшую от рабочих ссадин руку, вложил ее в крепкую, широченную, как лемех, ладонь.
— Как нашел меня? — кричу в самое ухо.
— Стучал, стучал, — никого у вас дома нет, а вышел сосед да и натакал меня. Хороший человек: так, мол, и так, поезжай. Два пятака дал, до автобуса проводил. Надо ему водки купить…
Радость плескалась во взоре при этих словах, шутка ли: почти сам разобрался в таком городе!
Да-а… Разобраться-то дядька разобрался, а что мне делать? Дядьку надо принять с честью, как повелось искони, а у меня, как на грех, денег нет, не перевели из издательства, черепахи! Дома — тоже пусто: до последней десятки доколотились, да и ту жена унесла, а если где у нее и есть, отложенные по-хозяйски, — мышам не найти. А дядька не виноват. Дядька ждет. Он к племяннику родному приехал, не к кому-нибудь, первый раз в жизни приехал. Лично. А дивиться тут нечему, известно, что русский человек без родни не живет, и куда ни занеси тебя судьба — все равно рано или поздно отыщет тебя родня. Доберется. Недаром говорится, что кума к куме в решете, да приплывет.
Поднял я дядькин мешок — громыхнуло там что-то железное — и повел старика наверх. Показал весь дом, все парадные залы. Остановились в Белой гостиной, а там пусто, чисто. Кругом стены лепные, потолки. Громадные окна и двери. Всюду бронза, позолота. На каминах подсвечники, часы. Женская скульптура стоит — одно загляденье, а наверху люстры многопудовые, бра в простенках, зеркала. Старик потрогал пальцем позолоту на дверной виньетке — хмыкнул с понятием, а у самого, чую, робость закрадывается от всего этого великолепия. Однако подошел к окошку, обстукал кулаком подоконник, раму, а перед ним — стекло выше ворот деревенских, за стеклом Нева под самый подоконник прет, льдины по ней во всю ширь разметаны. Красота. Глядит на меня дядька скоса, а племянник ходит — грудь вперед, как царь, по всему дворцу, и еще больше надежд у старика: быть и угощенью царскому!
— Подожди тут! — говорю в ухо, а сам на промысел пустился.
