Мама закричала на хозяйку по-русски. Отцепила её руку от моих волос, дала ей пощёчину и оттолкнула. Йонас пнул её по ноге. Алтайка посмотрела на нас узкими чёрными глазами. Мама ответила на этот взгляд. Тут хозяйка начала хохотать. Спросила о чём-то.
— Мы литовцы, — сказала мама сначала по-литовски, потом по-русски. Женщина принялась о чём-то трещать.
— Что она говорит? — спросила я.
— Говорит, что боевые люди — хорошие работники и что нам нужно платить ей за жилье.
Мама снова заговорила с алтайкой.
— Платить ей? За что? За то, чтобы жить в этой дыре, неизвестно где? — возмутилась я.
— Мы на Алтае, — сказала мама. — Здесь выращивают картошку и свеклу.
— Так здесь можно будет есть картошку? — оживился Йонас.
— Продукты выдают. Она говорит, что охранники присматривают за хозяйством и работниками, — объяснила мама.
Я вспомнила: папа рассказывал, как Сталин конфискует у селян землю, орудие труда, скот. Что он говорит им, какой они должны давать урожай и сколько им за это заплатят. Я думала, что это полный бред. Ну как Сталин может забирать то, что ему не принадлежит, то, что селяне всей семьёй зарабатывали всю жизнь? «Это коммунизм, Лина», — говорил папа.
Женщина кричала что-то маме, показывала пальцем и качала головой. А после и вовсе вышла из дома.
Мы оказались в
А я терпеть не могла свеклу.
Карты и змеи
29
Избушка имела размеры примерно три на четыре метра. В уголке примостилась маленькая печь, вокруг которой стояли горшки и грязные банки. Возле печки под стеной лежал соломенный матрас. И никакой подушки, только старое стёганое одеяло. Два крошечных окошечка были сделаны из кусков стекла, слепленных чем-то между собой.
— Здесь ничего нет, — сказала я. — Ни раковины, ни стола, ни шкафа. Это она здесь спит? А мы где будем спать? А туалет где?
— И есть мы где будем? — спросил Йонас.
— Точно не знаю, — сказала мама, глядя на горшки. — Здесь всё грязное. Но ведь можно немного прибраться, не так ли?
— Ну, хорошо, что мы из того поезда вышли, — заметил Йонас.
Молодой белокурый энкавэдэшник зашёл в дом.
— Елена Вилкас, — позвал он.
Мама взглянула на него.
— Елена Вилкас, — громче повторил он.
— Да, это я, — сказала мама.
Они стали разговаривать по-русски, а после и вовсе спорить.
— Что такое, мама? — спросил Йонас.
Мама обняла нас с братом.
— Не волнуйтесь, милые. Мы остаёмся вместе.
Охранник крикнул «Давай!» и принялся махать рукой, чтобы мы выходили.
— Куда мы идём? — спросила я.
— Командир хочет меня видеть. Я сказала, что нам нужно идти всем вместе, — объяснила мама.
Командир. У меня в животе всё перевернулось.
— Я здесь останусь. Со мной ничего не случится, — сказала я.
— Нет, нам нужно держаться вместе, — принялся спорить Йонас.
Мы пошли за белокурым охранником между потрёпанных лачуг, пока не оказались возле деревянного здания, что было в гораздо лучшем состоянии, чем все остальные. Возле его дверей стояло несколько энкавэдэшников и курили сигареты.
Они искоса посмотрели на маму. Она окинула здание и охранников взглядом.
— Будьте здесь, — велела мама. — Я сейчас вернусь.
— Нет, — сказал Йонас. — Мы с тобой.
Мама посмотрела на охранников с их похотливыми глазами, а после перевела взгляд на меня.
Из двери вышел энкавэдэшник.
— Давай! — закричал он и потащил маму за локоть в здание.
— Я сейчас вернусь, — сказала мама через плечо, и дверь за ней захлопнулась.
